Директор подземелья. Ловушки, долги и драконы - Яр Воронцов

— И это тоже надо записать, — сказал он, потирая переносицу.

— Что именно? Цепь?

— Недостаточное освещение в местах повышенного движения. Я уже трижды за этот месяц ударялся об этот крюк.

— Но месяц только начался.

— Значит, тем более серьёзная проблема.

Чем дальше мы шли, тем яснее становилось: подземелье не развалилось целиком только потому, что всё в нём разваливалось не одновременно. Сырость сдерживала пыль, пыль забивала щели, щели не давали провалиться полу, а пол, в свою очередь, поддерживал тех, кто ещё мог ходить и ругаться.

Особое впечатление произвёл склад.

Снаружи дверь в склад выглядела так, будто с ней долго спорили и никто не победил. Она стояла под углом, отозвалась на толчок печальным скрипом и открылась не внутрь и не наружу, а как-то в сторону собственной тоски.

Внутри царил порядок, если под порядком понимать отсутствие всякой надежды быстро найти нужную вещь.

Здесь было всё: мешки с мукой и бочки с уксусом, ржавые наконечники копий, шлем без затылка, свёртки старых плащей, верёвки, пустые ящики, ящики не пустые, ящики, о назначении которых никто не хотел говорить, короб с костями, короб без костей, три медных котла, в одном из которых лежали свечи, а в другом — подковы, сломанная арфа, сундук с надписью «срочно», на котором лежал мешок картофеля, и две стойки с оружием, между которыми зачем-то хранились сушёные грибы.

Склад пахнул мукой, железом, гнилой древесиной и таким количеством старых решений, что у меня сразу заныли виски.

Грим, заведующий складом, появился из-за мешков так внезапно, будто вырос из них вместе с пылью. Он был широколицый, коренастый, с очень серьёзным выражением, которое портили лишь усы. Усы у гоблина выглядели неожиданно. Редкие, длинноватые, они торчали по сторонам с таким упрямством, будто сами считали себя старше хозяина и потому заслуживали уважения.

— Я предупреждаю, — сказал Грим ещё до приветствия, — что здесь всё лежит не просто так.

Я медленно оглядел склад.

— В этом я не сомневаюсь. Меня только интересует, в чём именно замысел.

— Логистика, — важно ответил он.

Он произнёс это слово с такой любовью, словно лично его изобрёл.

— Объясни, пожалуйста, — попросил я.

Грим тут же оживился. Видно было, что вопрос попал в его любимую область.

— Продукты лежат ближе к выходу, потому что их носят чаще. Оружие — там, где суше. Всё, что опасно, сложено отдельно. Всё, что может испортиться, — выше пола. Всё, что нельзя трогать, — в углу. Всё, что давно никто не может опознать, — в другом углу. А срочное я держу на виду.

— Под мешком картофеля.

— Именно. Чтобы не забыть.

— А почему сушёные грибы хранятся между копьями?

Грим слегка обиделся.

— Чтобы крысы не добрались.

Из щели у стены немедленно высунулась крысиная морда и выразительно фыркнула.

— Они возражают, — заметил я.

— Они всегда возражают, когда речь заходит о грибах.

Я открыл ближайший ящик. Внутри оказались мотки верёвки, три сапожные колодки, мешочек перца и чей-то портрет.

— Это что?

Грим заглянул через плечо.

— Личные вещи прежнего кладовщика.

— Почему они в ящике с верёвкой?

— Он любил порядок.

Я закрыл ящик.

— Придётся всё перебирать заново.

На лице Грима появилось выражение искренней боли.

Он вздохнул так трагически, будто я предложил ему похоронить родного дядю в муке.

Сокровищница находилась на втором уровне, за толстой дверью с двумя засовами и старой гравировкой, изображавшей драконов, кубки и прочие приятные для сердца символы. Дверь открывалась с трудом и производила впечатление человека, которому давно нечем гордиться, но привычка осталась.

Внутри действительно оказался дракончик Кранк.

Он спал на куче тряпья, обрывков ковра и двух пустых сундуков. Сон у него был шумный, с лёгким посвистом, а хвост то и дело дёргался, словно во сне Кранк продолжал защищать своё имущество от невидимых врагов или особенно наглых мыслей.

Сокровищ, если не считать самого Кранка, в комнате было немного. В одном углу лежала горстка медяков. В другом стояла латунная ваза с трещиной. На стене висело потускневшее зеркало в раме, облезшей, но всё ещё пытавшейся выглядеть королевской. На полу, под пыльной тканью, обнаружился деревянный ящик с расписными боками, однако внутри него были не золото и не драгоценности, а старые бухгалтерские книги, покрытые таким слоем пыли, будто их прятали от истории.

Я остановился посреди комнаты и медленно пересчитал ценности взглядом.

— Это вся сокровищница?

Фиска деликатно кашлянул.

— В доступной части — да.

— А в недоступной?

— Предположительно, тоже немного.

Кранк открыл один глаз.

Глаз был янтарный, сонный и очень оскорблённый самим фактом нашего присутствия.

— Не шумите в сокровищнице, — пробормотал он, не поднимая головы. — Здесь хранятся важные вещи.

— Какие именно? — спросил я.

Дракончик приоткрыл второй глаз, сел, встряхнулся и с достоинством оглядел помещение, словно видя его впервые и тоже слегка разочарованно.

Кранк сполз с тряпья и подошёл к медякам. Придвинул их лапой ближе к себе, потом прикрыл крылом с таким видом, будто я уже протянул руку и собираюсь его разорить.

— Настоящие сокровища не любят спешки, — произнёс он. — Они приходят постепенно. Накопление — процесс благородный.

— Сколько ты накопил за последний год?

— Достаточно, чтобы не считать вслух.

Фиска заглянул в книгу.

— Девятнадцать медных, латунная пряжка, бусина, ложка без ручки и три пуговицы разного размера.

Кранк тяжело вздохнул.

— Бухгалтерия убивает романтику.

Я записал: «Комната сокровищ: фактически без сокровищ; требуется переоценка активов и определение минимального уровня ценностей, при котором не стыдно называть помещение сокровищницей».

Кранк возмущённо посмотрел на меня.

— Стыд — это человеческое чувство.

— Верно. Но слово на двери всё равно придётся оправдывать.

— Можно повесить другую дверь.

— Не сейчас.

— Почему?

— Потому что у нас и прежние двери гнилые.

Эта мысль явно показалась ему недостаточно величественной, и он снова улёгся на своё имущество, всем видом показывая, что беседа закончена.

Самым неприятным пунктом оставался нижний уровень.

О нём здесь говорили либо вполголоса, либо не говорили совсем. Это само по себе меня не удивляло: в любом старом хозяйстве есть место, куда никто не любит ходить. На войне таким местом обычно становился