Русская Америка - Игорь Алмазов

решат в Петербурге, сказал капитан на совете. Решать станут те, кто знает собрание. Опись мою, с четырьмя подписями под каждой строкой и с капитанским листом про нижний ряд, положат на стол людям, которые эту крышку закрывали, и спросят у них, чьё. Они прочтут, что лекарь со шлюпа описал вмятину до угла, и узнают из моей же бумаги, что вещи нет и что я это знаю. Фамилию мою им искать не придётся. Она стоит там под каждой строкой.

Ветер с гор дул такой же, как всегда, и всё же меня под бушлатом пробрало до лопаток.

* * *

Список с приметами на Пестова Муравьёв писал в субботу, в выгородке у канатного ящика. Головнин велел сдать арестанта на переход под караул Кутыгину, с вещами по списку и с распиской, чтобы в Петропавловске его приняли по бумаге. Фонарь подвесили к бимсу. Муравьёв сидел на бочонке с доской на коленях, по-всегдашнему прямо. Кутыгин стоял у переборки и держал голову так, чтобы Муравьёв приходился ему справа, к здоровому уху. Меня позвали для примет.

— С таким списком арестантов при пересылке сдают, — сказал Муравьёв, обмакивая перо. — Приметы, Андрей Ильич. Это ваше.

Пестов поднялся, как поднимался всегда, и стукнулся теменем о бимс.

— Сидите, — сказал я. — Росту высокого, сутул. Немолод. В нижней челюсти слева второй от клыка зуб шаток, держится. Цингою был болен, ныне поправляется, дёсны подживают. К пересылке здоров.

— Число поставьте, — сказал Пестов из угла. — И час.

Муравьёв поднял глаза на него, потом на меня. Я кивнул, и он поставил.

— Вещи, — Муравьёв перевернул лист. — Сундук малый, с замком.

— Его при мне в мае вытряхивали, — сказал Пестов. — До доски. Так и пишите.

— Сундук малый, с замком, в мае осмотрен и вытряхнут, — записал Муравьёв. — Рубах холщовых три. Камзол суконный, серый, поношенный.

— На левом рукаве изнутри пятно бурое, старое, — сказал я. — Впишите, Матвей Иванович.

Перо у Муравьёва застыло над доской.

— Пятно-то на что?

— Примета.

— Что? — спросил Кутыгин от переборки, повернувшись к нам правым ухом.

— Пятно, — громче сказал Муравьёв. — На рукаве.

Кутыгин кивнул и поглядел на рукав с почтением, с каким глядят на вещь, вписанную в казённую бумагу. Пестов, не дожидаясь меня, поднял левую руку и подержал её на весу, чтобы не искали.

— Кружка жестяная, — продолжал Муравьёв. — Одна.

— На шнурке, — сказал Пестов. — Шнурок мой.

— Кружка жестяная, на шнурке, — записал Муравьёв, и угол рта у него дрогнул.

Вещи свои Пестову полагалось подписать, что все налицо. Перо он взял не сразу, и я видел, как он держит его над бумагой и смотрит на кончик и как у него дёргается щека. Потом он расписался приказным почерком, круглым и ровным, тем самым, каким писал набело, и отдал перо, держа его кончиком к себе. Ниже расписался Кутыгин, в приёме, и под ним Муравьёв.

Уходил я последним. Часовой уже взялся за засов, когда Пестов меня окликнул.

— Ваше благородие. Это вам сверх уговора. — Он сидел в углу, сложив руки на коленях, и в свете из люка я видел только его пальцы. — В Кальяо меня ждал человек. У пристани, три дня. Со мной он говорил по-русски, чисто, ни единой ошибки. Только он не русский.

— Почём вы знаете?

— Так ни единой ошибки, ваше благородие, — сказал Пестов. — Русский человек так не говорит. А креститься он начал слева. И я знаю, откуда он был.

Часовой уже отвёл засов до половины.

— Погоди, — сказал я ему.

Он отпустил железо, и оно само дошло назад с коротким стуком. Я вернулся в выгородку и сел на тот же бочонок, где сидел Муравьёв, потому что стоять над Пестовым мне было не нужно.

— Откуда?

— Из Петербурга, ваше благородие.

— Все мы из Петербурга.

— Нет, — сказал Пестов. — Я говорю, он в Кальяо пришёл из Петербурга. Не морем.

Фонарь качнуло с бимса, и тень от его головы пошла по переборке и вернулась.

— Испанец бы шёл морем, — сказал я.

— Он и шёл морем, последнее. Да перед тем сухим путём, и сухим путём он шёл долго. — Пестов подался вперёд, и руки у него легли на колени ладонями кверху, как у человека, который раскладывает товар. — Лицо у него было горелое до половины лба, а выше бело. Так горят не на палубе, ваше благородие. На палубе горит затылок и шея. Это он под шапкой горел, на снегу, и не этой весной, а прошлой. И за ушами у него рубцы, мелкие, частые, какие остаются, когда гнус ест, покуда не привыкнешь. Такие за зиму не наживёшь. Я сам шёл в девятом году до Тобольска и знаю. И говорил он такое, чего ему знать было неоткуда. Спросил меня, как шли Горн, а после — не подмок ли груз у хлебной камеры. И место назвал по портсмутскому нумеру, с хвостом у семёрки. Нумер этот, ваше благородие, в шкиперской книге стоит, а книгу ту писали в Кронштадте, при погрузке. Он её видел прежде меня.

Доска под моим бочонком скрипнула.

— Нумер он мог услышать здесь, — сказал я. — От вас же, в Кальяо.

— Он его сказал первым, ваше благородие. Да он на лошадей ругался. Стоим у пристани, жара, он отёр шею и говорит: за Якутском лошадей не меняли двое суток. Не мне говорит. Себе под нос. Человек про себя врать не станет.

Я встал и прошёл к переборке и обратно, два шага туда и два назад, потому что больше в выгородке было негде.

Из Петербурга в Кальяо сухим путём ходят через всю Сибирь на Якутск, с Якутска на Охотск вьюками, с Охотска морем на Камчатку или прямо сюда, а отсюда компанейским судном на юг вдоль американского берега. Этой дорогой ходят приказчики компании, курьеры и меховые грузы. Выходит он весной, когда станет наст, к осени он в Охотске, и той же осенью уходит за море. Считать мне было нечего. Такой дорогой человек попадает в Кальяо из Петербурга не прежде, чем через год.

Стало быть, он вышел весною прошлого года. Мы снялись с кронштадтского рейда в августе.