Русская Америка - Игорь Алмазов

В лазарет я спустился следом за ним и сказал Скородумову, что сверять нам не с чем, книга собрания осталась в Петербурге.

— А ежели отписать туда, вашбродь? — спросил Скородумов. Он сидел у стола над журналом погреба и чинил карандаш. — Пусть по своей книге и скажут, чего нет.

— Отпишем, Владимир Гаврилович. Письмо пойдёт туда полгода и назад полгода, а мы к тому времени сами будем в Петербурге. Вещь же будет там, где она есть.

— Год, — сказал он и сдул стружку с ножа. — За год и спирт в банке выдохнется.

Андрей щипал корпию на бухте каната у двери и слушал нас, не поднимая головы. Нитку он тянул длинную и ровную и укладывал в корзину рядами, как показал ему Прошка.

— Это вы голову ту ищете, вашбродь? — спросил он. — Про которую Прошка на баке сказывал?

— Прошке за это ещё будет, — сказал я. — Чего нет, того и ищу.

— А что там было?

— Не знаю.

Он помолчал, вытягивая нитку.

— Тогда как узнаете, что нашли?

Я отложил перо. Скородумов засмеялся в кулак, и я засмеялся тоже, потому что мальчишка был прав.

* * *

Головнин смотрел вмятину сам, утром четвёртого, и Семёнов при нём согласился места до съёмки с якоря не укладывать, под свою печать и под капитанскую расписку. Пакля так и осталась на полу горстями, в том порядке, в каком я её вынимал. С провиантским магазином я управлялся к полудню, а после полудня шёл в склад, садился над ней на бочонок и сидел, пока не начинали мёрзнуть ноги.

В четверг туда пришёл Антипатр. Звать его я не звал. Он постоял в воротах, привыкая к темноте после дневного света, снял шляпу и подошёл к месту.

— Капитан сказал утром, над книгами, — объяснил он. — Сказал и поглядел, что я отвечу. Я ничего не ответил и пришёл.

Он присел на корточки у разложенной пакли, неловко, как сидел у старухи в бараборе, и полы сюртука легли на пол. Минуту он разглядывал паклю, ничего не трогая, и я слышал, как он дышит носом. Потом взял горсть с того края, где нижний слой лежал нетронутый, и горсть из тех, что я вынул над вмятиной, и подержал их на ладонях рядом, взвешивая.

— Эту клали жгутом, — сказал он и качнул левой ладонью. — Скручивали и обкладывали по кругу. Укладчик хороший был, у него каждый жгут на своём месте. А эту положили пластом. — Он качнул правой. — Её вынули, Андрей Ильич, и положили назад. Аккуратно положили, прядь к пряди. Второпях так не кладут, второпях суют комом. И впотьмах так не уложишь.

— При огне, — сказал я.

— При огне и не торопясь. И знал, что гнёзда считают поверху. — Антипатр опустил обе горсти на место, каждую в свою кучку, и вытер ладони о колено, сгоняя паклевую труху. — Верх ему был не нужен, верх он и не тронул.

— А десятое гнездо? Оно было пустым ещё до меня.

Антипатр перебрался на коленях к верхнему ряду и потрогал паклю вокруг десятого гнезда, не вынимая. Я наклонился следом.

— Это брал другой, — сказал он. — Тут пакля надёргана клоками и запихана назад как попало. Этот торопился и брал, что лежало сверху. Тот, что снизу, никуда не спешил.

Он вернулся к нижнему слою, переменил колено и оперся рукой о штабель, пережидая, пока отпустит затёкшую ногу.

— Вьюки с Охотского тракта так чистят, я мальчишкой в Иркутске видел. Снизу. Верх у вьюка любой приказчик ощупает, а под низ лезть ему лень. В Охотске после выучились разбирать до дна, да поздно.

Пальцы он сунул во вмятину и провёл по стенке.

— А это клали в Петербурге. Пакля тут слежалась по форме, как в гнёздах наверху, за долгое время. Вещь лежала здесь с самого начала, её клали вместе со всеми. Подсунь её кто после, стенки бы так не держали.

— Стало быть, вынимали в дороге.

— В дороге. И тот, кто вынимал, знал заранее, куда лезть. — Он поднял на меня глаза. — Наверху девять вещей лежало на виду, а он полез под гнёзда. Под гнёзда копают, когда знают, что там.

Углы он ощупал по очереди, все четыре, и потёр пальцы друг о друга.

— Пакля по углам примята и не врезана. Дерево врезает, кожа мнёт. Ларец это или футляр, в коже. Сама вещь была внутри, а какая, по пакле не скажешь, — он встал, отряхнул колени и вытер ладони о полы сюртука. — Чужое ревизовать легче, Андрей Ильич, — сказал он. — Отцовы книги я неделю читал. А тут минута.

Ответил я не сразу.

— Своё мне тоже не далось, — сказал я. — Опись эту я писал неделю, под каждой строкой у меня четыре подписи, а нижнего ряда я не разобрал. Верил верху. Вы же мне в Рио про лук объясняли. Сверху свежий, под ним гнилой.

— Объяснял.

— Я слушал и думал, что это про лук.

Антипатр засмеялся, коротко, в рукав, и оборвал смех. Посмотрел он на меня прямо, как смотрят на ровню.

— Отец на это говорит, что недостачу вы нашли сами, — сказал он. — Это у него считалось. Кто сам нашёл, с того спрос вполовину.

— А вторая половина?

— Вторую половину спросит Петербург, — сказал Антипатр и надел шляпу.

* * *

Пестова привели ко мне в пятницу, на осмотр. Часовой остался за дверью лазарета, и дверь я притворил. Свет шёл из люка, и я посадил писаря под ним, на рундук.

Дёсны у него за девять дней на щавеле и ложечной траве потеряли синеву. Края их порозовели и легли к зубам плотнее, и, когда я надавил зондом у нижних резцов, крови не выступило. Левый нижний зуб, второй от клыка, под моим пальцем держался.

— Держится, — сказал Пестов, не дожидаясь вопроса. — Я его не трогаю. И он сам больше не трогается.

— Штаны закатайте.

Красные точки на голенях, какие я нашёл в выгородке, побурели и бледнели, и отёк спал. Пятна ниже колена из бурых стали жёлтыми по краю, с прозеленью, как сходит старый синяк.

— Рукава.

Правый рукав он закатал сразу. С левым помедлил, и я взял