Танкист. 1941. Том 2 - Артём Март
Немец захрипел, задергался, широко раскрыл рот, пытаясь вернуть воздух в легкие.
Я же спокойным, невозмутимым движением забрал у него револьвер. Проверил барабан.
После перестрелки в лесополосе, когда мы нашли детей, положили троих фрицев и взяли Фогеля, у меня так и не нашлось времени дозарядить оружие.
Единственная пуля осталась в барабане, и перед тем, как бросить наган Фогелю, мне удалось незаметно прокрутить его таким образом, чтобы патрон оказался подальше от бойка.
И теперь Фогелю недостало лишь одной пустой каморы, чтобы добраться до единственной боевой пули в барабане. Щелкни он наганом еще пару раз, и оружие бы выстрелило.
Однако все прошло именно так, как я и полагал. Момента его замешательства мне хватило, чтобы взять инициативу в свои руки.
Пока Фогель корчился на своем сиденье, пытаясь продохнуть, я спокойно вышел из машины.
Этот мой шаг заставил остальных просто остолбенеть от неожиданности. Краем глаза я видел, как стоящие у обочины дороги Назаров, Покровский и Мукомолов с Рыжковым обернулись и уставились на меня, округлив удивленные глаза. Мукомолов, ко всему прочему, еще и рот открыл, созерцая, как я спокойно обхожу капот «Эмки», открываю пассажирскую дверь и наставляю на немца свой наган.
— Из машины, — холодно проговорил я, тыча Фогелю револьвером в лицо. — Быстро.
Только сейчас немец продышался. Ком в горле, перекрывший ему дыхание после моего удара, наконец отошел, и гауптман растерянно уставился на меня. Во взгляде его читалась полнейшая, всеобъемлющая растерянность.
— Ну? Че сидишь? Выполнять.
Он не пошевелился, скованный абсолютным стопором.
Тогда я просто взял, поднял наган стволом в воздух, да и выстрелил свой последний патрон, продемонстрировав, что оружие, о боги, заряжено.
Хлопок выстрела словно бы вывел всех окружающих из ступора.
Мукомолов аж вздрогнул от этого и раскричался, приказывая Назарову и Рыжкову взять немца. Втроем они бросились к машине.
Фогель тоже задрожал всем телом. Он, словно рыба, открывал и закрывал немой рот, не в силах подобрать ни единого слова.
Я молча наставил ствол своего уже, по сути, бесполезного оружия на него. Однако даже этого хватило, чтобы напрочь сломленный немец медленно поднял руки и принялся выбираться наружу.
Едва он вышел и не успел выпрямиться, как я тут же зарядил ему кулаком в скулу.
Щелкнуло, когда кость ударилась о кость.
Немец пошатнулся, успел опереться о крышу Эмки, чтобы не повалиться на землю.
— Будешь знать, — проговорил я холодно, — как детьми прикрываться. Паскуда.
В этот момент подоспели и остальные. Они немедленно принялись крутить немцу руки.
— Стоять! Стоять, не двигаться! — орал на него Мукомолов, заламывая предплечье немца за спину и хорошенько прикладывая его рожей к капоту.
Рыжков по приказу сержанта госбезопасности немедленно стянул свой солдатский ремень и принялся прямо им вязать немцу руки.
Назаров, бледный и еще явно не отошедший от всего случившегося, стоял у машины и только и мог, что таращиться то на мой пистолет, то на меня самого.
— Как ты это… — выдохнул он. — Как ты это умудрился?.. Я ж думал, ты себя вместо детишек подставляешь, а ты… Вон как…
— Ловкость рук, — сказал я скромно и хитровато зыркнул на Назарова. — И никакого мошенничества.
Немца скрутили, сунули на заднее сиденье машины, с полика которого Рыжков предварительно вытянул свой ППШ. Красноармеец быстро зарядил оружие, тоже лишенное диска, и наставил его на фрица.
Да только Фогель, кажется, больше и не думал сопротивляться. Он, подавленный, решительно не понимающий, что же только что произошло, просто сидел в машине, уткнув свой безвольный взгляд в спинку переднего пассажирского сиденья.
— Один патрон, говоришь? — рассмеялся Мукомолов, когда опасность миновала, и остальные тоже приблизились к машине. — Вот это номер! Вот это смекалка! Ни в жизнь бы не подумал, что ты до такого своим умом дойдешь!
— Это вы, товарищ сержант госбезопасности, — разулыбался Назаров, — просто нашего Витю плохо знаете. Ему часто светлая мысля в голову приходит.
Мукомолов весело крякнул. Потом протянул мне руку.
— Ну что ж, красноармеец Бронин, — сказал он с облегченной, полной эйфории после тяжелого испытания, улыбкой, — объявляю вам от себя благодарность! За то, что спасли положение!
— Служу Советскому Союзу, — кратко бросил я ему с улыбкой.
— Хорошо служишь, — протянул он мне руку.
Я пожал. Хватка у сержанта госбезопасности оказалась крепкой. Он возбужденно потряс мою кисть.
— Сам знаешь, всякое про тебя в батальоне болтают, — сказал сержант. — Парень, без роду и племени, не пойми откуда взявшийся. В наших кругах относительно тебя у всех разное мнение. Но знаешь что? Те, кто говорит про тебя дурное, будут с этого дня иметь дело со мной! Так и знай!
— Не утруждайтесь, — я скромно улыбнулся. — Мне без разницы, кто и что про меня говорит.
— А мне теперь нет! — выпятил грудь совсем развеселившийся сержант. — Потому как знаю я — нечего пятнать имя человека, готового даже в такой беде, как сегодня приключилась, жизнью рискнуть!
— Захвалите, — хмыкнул я.
Спасенная нами Эмка мерно урчала двигателем. Штабные собирались в обратный путь. Водитель Рыжков уже успел прыгнуть за руль, а отыскавший свое личное оружие в снегу Мукомолов устроился рядом с упакованным в машину немцем.
Последний теперь не предпринимал никаких попыток к сопротивлению. Сломленный, он сделался тише воды и ниже травы.
Лишь военврач Покровский с детьми оставался снаружи.
— Быстрее там? Чего телитесь⁈ — подгонял их Мукомолов из открытого окна.
А задержка, между прочим, проходила из-за Назарова.
Наводчик пытался привести в чувство Нюрку.
Он опустился перед нею, прижал к себе и шептал ей, чтобы она успокоилась. Шептал, что теперь все позади.
Маленький Гришка же стоял рядом, словно бы не понимая — стоит ли ему обнять сестру сейчас, или же остальные не оценят таких его «телячьих нежностей». Даже несмотря на привычно смурную и наигранно серьезную мордашку, все видели — он тоже находится в полнейшей растерянности.
— Ладно, дети, — мягко, даже заботливо начал Покровский, — ехать надо. Скоро вы будете в тепле и безопасности.
С этими словами он тронул было девочку за плечо, однако та вздрогнула и только сильнее прижалась к Назарову, принялась хныкать.
— Тише… Тише, — начал успокаивать ее радист, — все