Право сильного - Юлия Арниева

— Кажется, я предупреждал вас, Катрин, что мистер Кок весьма настойчив в стремлении обратить окружающих в свою веру.

— Кажется.

— А миновал всего один день. Завтра он займется овцами, потом непременно обнаружит что-нибудь еще, нуждающееся в улучшении. И поскольку гостя пригласили вы, я нахожу справедливым предоставить вам удовольствие сопровождать его до конца.

— Так вот почему вы так предусмотрительно вспомнили о своем приступе.

— Было бы расточительством не извлечь из него хотя бы одного преимущества.

С этими словами он выпрямился и вышел, предоставив мне воспользоваться оказанным доверием.

Впрочем, Кока почти сразу перехватила Шарлотта, спросив об учете урожая по отдельным полям. Вопрос оказался удачным: он развернулся к ней, потребовал объяснить, что именно она записывает, сохранились ли старые книги и можно ли сравнить нынешние урожаи хотя бы с теми, что собирали десять лет назад. Шарлотта отправилась за бумагами, а я воспользовалась передышкой и перебралась к камину.

Однако продлилась она недолго. Минут через пятнадцать Кок опустился в соседнее кресло, вытянул ноги к огню и спросил:

— Знаете, графиня, что из всего мною сделанного я считаю главным?

— Севооборот.

— Нет. То, что я стал давать арендаторам землю на двадцать один год. Разумеется, это придумал не я, как не придумал ни севооборота, ни большей части прочего, что мне приписывают люди, не имеющие привычки читать старые книги. Я вообще изобрел удивительно мало, графиня. Зато довольно рано понял, что бесполезно учить человека улучшать землю, если он не уверен, что успеет воспользоваться результатом.

Он протянул руки к огню.

— Дайте арендатору три года, и дальше третьей осени он считать не станет. Изгородь, которая вырастет через семь лет, ему не нужна, канава, которая окупится через десять, — тем более. Он не повезет мергель на поле, если платить придется ему, а урожай достанется тому, кто придет после. За три года с земли возьмут то, что она способна дать сейчас, и ни пенни не вложат в то, что останется следующему арендатору.

Кок пошевелил кочергой угли и положил ее обратно.

— А за двадцать один год успевает вырасти изгородь, окупиться канава и вернуть затраты мергель. Вот тогда человек начинает смотреть на землю иначе. Не только на то, что она даст осенью, но и на то, какой она будет через пять, десять, пятнадцать лет.

— Поэтому двадцать один год?

— Само число не священно, — поправил Кок. — Я предпочитаю двадцать один. Другой хозяин может предпочесть четырнадцать. Важно, чтобы человек мог строить расчеты дальше ближайшей осени и знал, что хозяин не изменит условия в тот момент, когда эти расчеты наконец начнут приносить доход.

— И не повысит аренду после улучшений.

Кок повернул ко мне голову.

— Вот именно. Если мой арендатор за собственные деньги осушил поле и стал получать с него больше, было бы чрезвычайно соблазнительно решить, что теперь и земля моя почему-то стала дороже. Один раз я, возможно, получу лишние десять фунтов. Зато остальные очень быстро научатся ничего не улучшать без моего участия.

Все это я знала. Если бы еще утром Кок спросил меня, почему долгий договор выгоден не только арендатору, но и землевладельцу, я перечислила бы ему почти те же причины. Но сейчас, слушая его, я почему-то думала уже не о полях.

Перед глазами возникли сто пятьдесят акров у Тетфордской дороги — пока еще пустых, если не считать дороги и размеченного места под будущий завод. До сих пор я видела их прежде всего в цифрах: кирпич, известь, машины, склады, жалованье рабочим. Потом к расчетам прибавились дома, лечебный дом, школа, лавка — все то, что понадобится, когда возле фабрики поселятся две сотни человек. Я прикидывала, сколько семей удастся разместить сразу, сколько домов придется достраивать позднее, где провести улицу и оставить землю под огороды.

Кок говорил об изгороди, которая вырастет через семь лет, о канаве, которая окупится через десять, а я вдруг увидела яблоню возле одного из будущих домов. Стал бы человек сажать ее, не зная, будет ли жить здесь к тому времени, когда она начнет плодоносить? Стал бы чинить за свой счет забор, заводить огород, пристраивать сарай, если все сделанное им могло однажды достаться следующему жильцу?

— Вы о чем-то задумались, графиня.

— Вы только что объяснили мне, что человек не станет вкладываться в землю, если не уверен, что успеет воспользоваться результатом. Значит и с домом не будет иначе.

— Не будет, но не пытайтесь сделать из одного другого только потому, что вам понравился мой договор. Хотя вы правы: человек не станет сажать яблоню возле дома, если не знает, кому достанутся яблоки.

Я невольно улыбнулась. Забавно, что из всех его рассуждений о сроках, аренде и доходах мы оба в конце концов добрались до одной и той же яблони.

— Да, об этом стоит подумать… что ж, мистер Кок, простите меня, но мне все-таки придется вас оставить. Я обещала сегодня ответить своему поверенному и хотела бы успеть отправить письмо с утренней почтой.

— Идите, идите, — великодушно разрешил Кок и, едва я поднялась, оглядел комнату в поисках следующей жертвы. — Доктор, вы играете в триктрак?

Моррис оторвался от книги.

— Скверно.

— Превосходно. Мисс Фрейзер, вы будете считать.

Оставив их втроем, я ушла к себе в кабинет. Голос Кока еще некоторое время преследовал меня по коридору, но за закрытой дверью наконец стих, и после целого дня в его обществе тишина показалась почти непривычной.

Я села за стол, придвинула к себе дневную почту, уже разобранную Шарлоттой: счета, ответ стекольщика, письмо от Финча. Последний конверт лежал отдельно, и его я узнала прежде, чем увидела печать.

Несколько секунд я просто смотрела на него, потом сломала печать и развернула лист.

Миледи,

Человек, не писавший с Рождества, не вправе рассчитывать ни на что, кроме снисхождения, и я прошу его тем настойчивее, что заслуживаю менее всего. Дороги здесь таковы, что почта отсюда идет шесть недель и приходит в состоянии, не располагающем к чтению; прочие же причины моего молчания принадлежат к числу тех, которые не излагают на бумаге, и я оставляю вам судить о них с той снисходительностью, какую вы найдете возможной.

Здесь только что открылась навигация, и я нахожу, что всю зиму видел этот город спящим.

Пять месяцев залив закован, и все, что приходит в Петербург, приходит