Право сильного - Юлия Арниева
В Хавершем он приехал накануне под вечер. Дорожная карета остановилась перед крыльцом, заметно просев на рессорах, и причина обнаружилась прежде, чем сам гость успел войти в дом: вслед за ним начали выгружать два мешка семян его лучшей пшеницы, три книги, короб с образцами почвы из его собственных владений и еще несколько свертков, назначение которых я так и не успела выяснить. Последним выбрался мистер Хатчинс — молчаливый человек, исполнявший при Коке обязанности то ли управляющего, то ли памяти, поскольку хозяин обращался к нему всякий раз, когда требовались дата, цифра или фамилия.
Фентону Кок с порога сообщил, что церемонии ему не нужны, чай — нужен, а еще ему хотелось знать, далеко ли находится поле.
Поле находилось в двух милях, и к нему мы выехали с рассветом. Когда карета остановилась у живой изгороди, солнце уже поднялось над вязами, и впереди открылись четыре наших поля.
Эдмунд и Уильям тоже были с нами. С тех пор как началась пахота, мои поездки в поля неожиданно вошли и в их распорядок, и едва карета остановилась, оба первыми выбрались наружу и побежали вдоль изгороди к работникам.
Кок проводил их взглядом и тут же остановился. На ближнем поле, куда направились мальчики, две лошади медленно тянули плуг по свежей борозде. За плугом шел Хэйзел, старший из наших пахарей. Ему было около пятидесяти, и за те дни, что я его знала, мне ни разу не удалось понять по его лицу, доволен он, сердит или просто хочет есть. Чуть подавшись вперед, он вел плуг по борозде; лошади шли спокойно, почти без понуканий. Увидев нас, Хэйзел приподнял голову, коротко кивнул и довел борозду до конца.
— Две лошади и один человек… идемте! — скомандовал Кок, свернул с дороги и, не дожидаясь меня, зашагал через пашню.
Я посмотрела на него, не понимая, что именно его так обрадовало, но последовала за ним.
— Один пахарь, — повторил Кок и указал тростью на удаляющуюся упряжку. — Ни мальчишки впереди, ни второго человека возле лошадей. Графиня, вы понимаете, что сейчас видите?
— До этой минуты я была уверена, что на плуг.
Кок снисходительно качнул головой.
— На норфолкский плуг. Легкий, колесный, с отвалом, который выворачивает пласт вместо того, чтобы заставлять пахаря делать это собственной спиной. Один человек, две лошади — и посмотрите на него. Он идет за плугом, а не висит на нем, не тащит его, не проклинает Господа за сотворение тяжелых почв.
Хэйзел как раз развернул лошадей и пошел обратно.
— А теперь представьте такую же борозду в Суссексе, — продолжал Кок. — Шесть волов. Двое людей. Причем один из двоих нужен главным образом затем, чтобы первые шесть не отправились каждый по собственным делам.
Я невольно оглянулась на нашу пару.
— Шесть?
— Шесть, графиня. Видел собственными глазами в прошлом году и до сих пор не вполне оправился.
Он немного помолчал, наблюдая, как лемех входит в землю.
— Знаете, как назвали этот плуг, когда я впервые привез его в Лондон и показал одному весьма уважаемому обществу?
— Боюсь предположить.
— Перочинным ножиком, который тащит кролик.
Хэйзел кашлянул в кулак, пряча улыбку, но Кок все равно ее заметил.
— Смейтесь, сэр. В Лондоне смеялись куда громче. Двадцать лет прошло, а я все еще рассказываю эту историю. И намерен рассказывать дальше. Теперь этот кролик кормит половину графства, а господа, которые тогда острили, покупают мою пшеницу.
Он подождал, пока плуг минует нас, и пошел вдоль свежей борозды. Я двинулась рядом. Земля под ногами пружинила, каблуки проваливались, и через несколько шагов пришлось подобрать юбку выше.
— Сколько ваш пахарь проходит за день?
— Около акра. Если земля хорошая — немного больше.
— Акр. Для этой почвы недурно. У меня выходит акр с четвертью, но земля легче. — Он снова посмотрел на пахаря. — Кормите его хорошо.
— На еде для работников я не экономлю.
— И правильно. Лошадей кормить почему-то помнят все. Человек за плугом за день расходует сил не меньше иного солдата на марше, однако стоит ему сесть за стол, как хозяин вдруг начинает размышлять о бережливости. Посадите пахаря на хлеб с сыром — получите три четверти акра вместо одного.
Последние его слова почти заглушил треск, донесшийся с дальнего края поля. Следом закричали мальчишки, и над бороздами разом взметнулась стая грачей. Лошади Хэйзела вскинули головы, Кок остановился и обернулся.
По пашне к нам бежали двое. Впереди, высоко поднимая колени и размахивая трещоткой, несся Эдмунд, за ним старался не отстать Уильям. Над бороздами уже взлетали грачи; стая поднялась черной россыпью, покружила над мальчишками и с сердитым граем потянула к дальним вязам.
— Ага, — произнес Кок, проследив за ними. — Сторожа.
Эдмунд добежал первым и остановился перед нами, тяжело дыша. Сапоги и чулки были забрызганы грязью почти до колен, волосы растрепались, а в руке он сжимал трещотку, которую Радд сделал ему два дня назад из двух дощечек и куска ясеня. За эти два дня возненавидеть изобретение успели все в доме, включая собак и котов.
— Их там штук тридцать было, сэр, — доложил Эдмунд Коку, с которым успел познакомиться накануне за ужином и с тех пор явно считал старым знакомым. — Они садятся прямо на борозду и вытаскивают зерно.
— Именно вытаскивают, — подтвердил Кок. — Грач безошибочно знает, где лежит зерно, и ему для этого не требуется ни плана, ни землемера. Так вот, господа сторожа. У меня в Холкеме за такую работу платят. Три пенса в день мальчику, который выходит с рассветом и остается до темноты. И это, уверяю вас, самые выгодные три пенса из всех, которые я трачу: пересеять поле обходится мне в двенадцать фунтов, а всходит после второго сева все равно хуже.
Эдмунд немедленно посмотрел на меня с явственно проступившим деловым интересом.
— Если вы намерены оставаться здесь до вечера, получите три пенса, — сказала я. — Если вернетесь к обеду, полагаю, полутора будет достаточно.
Он переглянулся с Уильямом. Судя по скорости, с которой состоялось совещание, вопрос уже был решен.
— Полтора нас устроит, миледи.
Через минуту оба снова бежали к дальнему краю поля, а трещотки заговорили прежде, чем мальчишки успели добраться до грачей.
Мы тем временем дошли до конца борозды, выбрались на межу и повернули обратно. Кок некоторое время молчал,