Обманщик Империи 3 - Ник Фабер
— Не надо, парень…
Что ему сказать? Мне было почти физически тяжело сидеть и смотреть на него. Столько боли и невысказанного протеста было в его глазах. Он всеми фибрами своей души сопротивлялся тому, чего миновать был не в силах.
Что ему сказать? Что он изменил мою жизнь? Дал мне новый путь, которого бы у меня никогда не было в другом случае? Сказать, что он стал мне отцом? Заменил человека, которого я никогда не знал и знать не хотел? Зачем? Я уверен, что он и так всё это прекрасно знает. Куда лучше, чем я даже мог представить. Он понимает, сколь много значит для меня. Но…
Но собственное эго его не отпустит. Сложно быть лучшим и медленно наблюдать за тем, как твоя эпоха уходит, как бы ты ни старался. Сродни музыканту, чьи пальцы уже не были такими гибкими и быстрыми. Чтобы ты ни делал, но поддерживать прошлый ритм ты уже не сможешь. Пальцы спотыкаются о клавиши, и звучание мелодии нарушается. Становится не таким чистым и ровным. И самое ужасное, что музыкант сам это слышит. Он видит и понимает, что то, чему он посвятил всего себя растворяется, исчезая под неумолимым течением времени.
Все мечтают хорошо провести время. Но время не проведёшь. Старая и глупая детская шутка. Но такая жестокая в своей правоте.
— Ты хотя бы с кем-нибудь это обсудил? — спросил я.
Похоже, что мой вопрос его немало удивил.
— Что?
— Я спрашиваю, обсуждал ли ты свой план с кем-нибудь? — повторил я. — Если уж я не могу тебя отговорить, то хотя бы постараюсь, чтобы ты после этого смог уйти живым. Я могу подключить Жанну и…
— Обойдусь без твоей подружки, — сразу же набычился Луи. — Я свою работу проворачивал ещё тогда, когда она под стол пешком ходила…
— На-а-а-а-до же, — протянул я. — А кто мне говорил, что она лучшая из тех, кого ты видел в своей жизни, и ещё целая куча хвалебных эпитетов, которые куда-то делись? Ну, знаешь, те самые, которыми ты мне её описывал, когда нас знакомил…
— Не сравнивай нас, — тут же фыркнул он, тоже хорошо ощутив, как изменился тон разговора. — Я всегда работал один…
— Ну, сейчас я тебе этого сделать не дам, — покачал я головой. — Луи, я не дам тебе сунуть голову в капкан и остаться без плана к побегу. Либо мы работаем над подготовкой вместе, либо я прямо сейчас сделаю звонок и сообщу им о том, что ты задумал.
Для верности я даже телефон достал и показал его Луи, на что тот с подозрением уставился на меня.
— Ты этого не сделаешь!
— Сделаю, Луи, — заверил я его. — Лучше ты останешься живой, пусть и будешь меня ненавидеть, чем я потом буду пустой гроб хоронить. Так что-либо рассказывай и говори мне, что делать, либо можешь прямо сейчас сворачивать лавочку, потому что одному я тебе туда сунуться не дам.
Он уже хотел было закатить глаза, но я быстро продолжил, не дав ему даже рта раскрыть, чтобы запротестовать.
— И ещё кое-что. Если я вдруг пойму, что твой план попахивает самоубийством, то я тут же беру в руки телефон.
Лерант недовольно поджал губы, но, к моему удивлению, протестовать не стал.
— Ладно, — наконец сказал он. — Но это не значит, что я собираюсь пустить тебя вслед за собой.
Я и не собирался. У меня не было этой безумной решимости, чтобы самому, по собственному желанию, сунуть голову в петлю.
Повернув голову, я посмотрел на большую фотографию, что висела на одной из стен. Она была там как трофей. Голова оленя, которую охотник вешает себе на стену после удачной охоты.
Фотография главного Имперского банка в Санкт-Петербурге.
Глава 17
Вот она.
Я замер на мгновение, глядя на лежащую передо мной маску.
Это не сон. Не наваждение. Она была прямо тут, лежала запакованная в прозрачный пакет с наклеенной этикеткой, на дне пластикового контейнера. Та самая маска, что хранила в себе лицо Алексея Измайлова, сейчас смотрела сквозь прозрачный пластик в потолок пустыми прорезями глазниц. После того как я носил её больше трёх недель, притворяясь человеком, которым никогда не был на самом деле, сейчас эта маска казалась мне такой… мёртвой.
И всё равно, невзирая на все эти эмоции, в груди постепенно становилось как-то легче. Напряжение, которое давило на меня всё последнее время, словно исчезло, несмотря на то, что мой план ещё был далёк от своего завершения. С того самого дня, как я приехал в Иркутск. С той самой ночи, когда я забрал у умирающего Измайлова, оказавшегося не в то время и не в том месте, его лицо.
С того момента, как сам впервые примерил его личину, чтобы защитить свою собственную жизнь, в груди стало отпускать. Казалось, что вот ещё чуть-чуть — и эта бесконечная игра в чужие роли закончится, а кажущийся бесконечным страх, что кто-то заметит нестыковку, спросит лишнее, заглянет слишком глубоко, исчезнет.
Медленно, будто боясь, что она исчезнет, как обманчивый мираж, я провёл пальцами по прозрачному пакету. Вот же она. Просто взять — и всё закончится…
Нет. Не сейчас. Ещё слишком рано. Ещё много нужно сделать.
Я забрал маску и поспешно сунул её под пиджак. Быстро огляделся, закрыл пустой теперь уже контейнер и направился на выход. Даже забавно немного. Примерив на себя облик Нечаева, я, по сути, повторял за ним его же путь. Он проник в хранилище, чтобы украсть то, что ему не принадлежало, и вот я поступаю точно так же. С его лицом…
Прочь глупые мысли. Пора уходить отсюда. Теперь уже точно в последний раз. Странно, но я чувствовал, что больше сюда точно не вернусь. И сейчас это чувство меня несказанно радовало.
Покинув специальный отдел для хранения, я прикрыл за собой дверь. Дальше проход между стеллажами, а следом за ним коридор. Выйдя из него, я направился к выходу из хранилища улик. Уже подходил к посту охраны, когда услышал громкие и явно встревоженные голоса.
— Что? Это как понимать? Нам нужно покинуть…
— Уже сообщили, что тревога ложная! Иди и задержи его там. Я сообщу наверх. Охрана уже там, разбираются. Нам приказано перекрыть выходы и проверить хранилище!
Я сделал шаг назад и отступил. Похоже, что Нечаева всё-таки нашли