Жажда бессмертия. Том 8 - Морфиус
— Интересный вкус. Жаль, что напиток был не закален… — Посетовал он, и я его прекрасно понимал. Обычный кофе уже во рту быстро становился чем-то непонятным, сгорая под действием ци. Хотя судя по тому, как кружка в его руках все еще была целой, в контроле ци он был куда искуснее. Впрочем, для долгоживущих внешников это было вполне естественно.
— Все это, естественно, чтобы лучше познать свой путь. — Как само собой разумеющееся ответил он. Логичный ответ. Но я все же рассчитывал на куда большее откровение.
— А почему именно боль? Если существует бесконечное количество иных путей. Зачем выбирать такой сложный?
— Адепт почти любой стихии сможет тебе объяснить, почему именно его сила кажется ему самой лучшей. — Усмехнулся Гай.
— Но боль… — Произнеся это слово, он чуть полыхнул аурой, на что парочка стражников еле заметно дернулась. А я ощутил наконец его силу. Познавший… Пускай и со слабым ядром, но познавший боль. И эта сила впивалась в душу, заставляя болеть все. Страшная. Неприятная, напоминающая обо всех возможных страданиях, начиная от тупой и невыносимой боли и заканчивая душевными терзаниями и страхами…
— Некоторые говорят, что боль была вписана в наше мироздание самим парагоном, в том смысле, что без нее невозможно возвышение. Именно поэтому мы и избрали такой путь. Ведь только через боль можно достичь вершин. Страх перед болью — сильнейший барьер, что встает перед всеми идущими. Страх мучений. Страх испытать нечто невообразимое. Страх чего-то лишиться и потом терзаться этим. Мы же искореняем в себе все страхи, проходя через страдания раз за разом…
Звучало это действительно мудро. Даже вызывало уважение. Ведь боль действительна была и барьером, и спутником возвышения. Это говорили и трактаты. Это понял и я сам. Но вот так вот сделать боль основой своего пути? Я не представлял, как так можно развиваться.
— А как же добродетели? — Переключил я разговор. Ведь вряд ли путь боли можно было совмещать со светлым путем. Хотя и тут собеседник меня удивил.
— Охо. Если бы все в мироздании шли бы светлым путем, то миры стали бы… Никто не знает, какими они стали бы, может, прекрасными, а может, скучными. — Усмехнулся он.
— Но лично я и те, кто со мной стараемся следовать добродетелям. Настолько, насколько это вообще возможно.
— И потому держите рабов? — Не смог я удержаться.
— Да. Не стоит путать приверженность строгим нравам и чудовищную глупость. Мы и так обеспечили им максимальный комфорт из возможных. Не мы их похитили. Мы их, возможно, даже спасли. Но отпусти мы их, лишись всех тех средств, что потратили, и мы просто останемся ни с чем, исчезнем в этом водовороте насилия, когда столкнемся с теми, кто не был столь щепетилен. Не сможем спасти других. Когда добро становится самоубийцей, оно перестает быть добром и становится просто мусором. А мы, к тому же, и никогда не считали себя добром. Мы просто есть. И просто идем к небу, искренне считая, что обязаны соблюдать справедливость и честь. Считаешь нас в чем-то виноватыми? — Монолог вышел длинным. И у меня не было ничего, что я мог бы ему возразить.
— Нет. Ты прав.
— Тогда может, прикажешь меня отпустить? — Усмехнулся пленник. На что охранники, пристально слушающие наш диалог, неопределенно скривились.
— К сожалению, это вне моей власти. — Ответил я, причем искренне. Сам бы я не стал делать подобного. Но и идти против Ламеха не мог. А потому переключил разговор на то, что мне было интересно.
— Что такое храм боли и почему Лиань уже опоздала? Что ты вообще знаешь о ней? — Спросил я.
— Храм боли… Когда-то, невероятно давно, так давно, что никто не назовёт сколько десятков тысяч лет прошло, а может, и не десятков… Один идущий достиг пика… Создал свой мир и основал школу… — После небольшой паузы ответил он.
— Пика — это седьмой этап? — Удивился я. Ведь вроде как, Анаратша говорила, что на седьмом этапе, пиковом, практики, конечно, могут уничтожить мир. Но вот создать его…
— О нет. Седьмой этап — это лишь начало третьей сверхстадии. Потом есть восьмой и девятый этапы. А за ними становление тем, кто может творить миры… — Неожиданно просветил меня фанатик. И это было уже интересно. Получается, и нам противостоят не пиковые миры.
— Становление парагоном? — Высказал я предположение.
— Нет, конечно. — Гай даже хохотнул. — Парагон един. А тех, кого называют богами, может быть много.
— Воплощения? — Снова высказал я предположения. Те, кто стоят над бессмертными. То ли духи, то ли боги, охраняющие миры. И именно их наличие и определяло, ты игрок на мировой арене или жертва и ресурсная база. В Моонгаве это был Амрата-Ван, у Баворта Даакаан. Но даже пленные мало что про них знали. Однако они, вроде как, появлялись из сильных практиков. Из сильнейшего практика во всем мире.
— Не совсем… — Уклончиво ответил внешник, словно бы я затронул сложную тему. Но вернулся к храму боли.
— Он основал храм боли. Секту, клан, школу… Названия неважны, да и никто не вспомнит сейчас. Но мощь наших предшественников гремела по мирам, верхним и нижним. А потом, естественно, что-то пошло не так. Говорят, храм раскололся на светлые и темные ветви. Светлые, как мы, искали возвышения в своей личной боли, темные в чужой, хотя естественно, границы между нами не всегда можно определить четко. А затем мир пал, основатель тоже пал, уничтоженный врагами. Но от школы осталось бесчисленное количество осколков, что ушли странствовать по всем мирам, передавая знания через поколения…
— Понятно. Так что ты знаешь о Лиань? — Переключился я, услышав вполне себе стандартную историю в духе, это было давно и никто ничего не помнит. Но приверженность «светлой стороне» лишь еще больше внушала уважение.
— Что она вернулась из-за грани? Что она была мертва, но снова жива? Такое описывается в легендах. Но в молодых мирах возможно многое.
— Сам-то ты из какого мира? —