Резервист - Гуль
Гермиона побледнела, и Гарри сразу понял, куда попал. Она сидела над подготовкой несколько недель, показывала ему черновик письма, волновалась из-за собеседования и только что рассказывала о нем с такой радостью, что он сам успел обрадоваться за нее. Ни одной из этих вещей Кингсли вместо нее не делал. Гарри знал это раньше, чем начал говорить, однако слова уже были сказаны.
— Он помог передать документы. Ты прекрасно знаешь, что это не одно и то же. — Гермиона встала, подхватила сумку и проверила застежку, хотя та была закрыта. — Я вообще не понимаю, зачем ты сейчас это сказал.
Гарри мог бы ответить, что зря приплел ее работу. Вместо этого он посмотрел на Рона, который не поднял глаз, и упрямо сцепил руки под столом. Извиниться сейчас казалось почти тем же, что согласиться со всем разговором сразу. Гермиона подождала еще несколько секунд, затем повесила сумку на плечо.
— Я пойду. Мне все равно нужно было домой пораньше. — Она повернулась к Кричеру и поблагодарила за ужин. Тот поклонился, не задавая вопросов о почти полной тарелке.
Гарри проводил ее до прихожей. У двери Гермиона задержалась, пока он убирал с прохода метлу, которую после возвращения прислонил слишком близко к коробкам. На улице проехала машина; сквозь матовое стекло легла подвижная полоса света, и Гарри следил за ней, только бы не искать подходящих слов. Еще утром он собирался предложить отметить начало работы в выходные.
— Ты напишешь, как пройдет первый день? — спросил он, уже взявшись за ручку. Вопрос прозвучал неуместно буднично, но ничего другого Гарри не придумал.
— Напишу. — Гермиона посмотрела на него, словно оставляла возможность сказать что-нибудь еще. Гарри кивнул и открыл дверь; она вышла, не хлопнув ею, и от этого возвращаться на кухню оказалось особенно неприятно.
* * *
Рон все еще сидел за столом. Размокшая заметка сохла рядом с пустым графином, а на месте Гермионы уже не было тарелки; Кричер убрал ее с той же незаметностью, с какой обычно приносил чистую. Гарри сел, взял хлеб и обнаружил, что не голоден. Несколько минут они молчали, слушая звяканье посуды у раковины.
— Про Кингсли ты зря, — наконец сказал Рон. Он оторвал полоску от испачканной салфетки и скатал между пальцами. — Она правда готовилась. Мне три раза рассказывала, о чем могут спросить.
— Я знаю. Не надо еще и тебе. — Гарри отложил хлеб и потер глаза под очками. Рон не продолжил, но от этого согласие не стало менее неприятным. Гарри хотелось, чтобы друг помог рассердиться на Гермиону, а вместо этого пришлось вспоминать ее лицо.
Остывшую еду Кричер убрал только после того, как они оба отказались доедать. Гарри помог освободить стол, затем принес из гостиной объявления, оставленные там до ужина, и несколько чистых листов. Рон наблюдал, как он отодвигает хлебницу и ставит чернильницу на сухое место. Казалось, после всего сказанного немедленно приниматься за письма было так же неловко, как убирать их до лучших времен.
— Ты еще собираешься писать? — спросил Рон. Он задал вопрос без прежней уверенности, и Гарри впервые подумал, что другу тоже хотелось получить от этого вечера что-нибудь кроме разрешения самому себе.
— Да. Только не потому, что мы поссорились. — Гарри развернул верхний лист, обнаружил на обороте собственные расчеты расходов и взял следующий. Рон коротко кивнул, но перо достал не сразу.
Теперь, когда доказывать больше ничего не требовалось, придумать начало оказалось неожиданно трудно. «Прошу рассмотреть мою кандидатуру» выглядело так, словно Гарри претендовал на уже свободное место; «хочу попробовать» напоминало записку человеку, которого просили одолжить метлу. Рон написал свое имя, задумался над следующей строкой и спросил, не лучше ли начать с позиции. Гарри сказал, что имя хотя бы точно стоит оставить.
Некоторое время они писали почти молча. Приходилось возвращаться к объявлениям: один клуб просил кратко описать опыт, другому требовались еще возраст и адрес для ответа. Гарри машинально указал девятнадцать лет, посмотрел на цифру и исправил на восемнадцать. До дня рождения оставалось несколько недель, и начинать знакомство с клубом с неточной даты не хотелось.
В строке об опыте рука сама вывела «с 1991 года». Гарри перечитал написанное и принялся уточнять сезоны: за восемь лет набиралось меньше игр, чем обещала первая строка. Чемпионат отменяли, его отстраняли, целый год он вообще не учился в школе. Объяснять каждый перерыв пришлось бы дольше, чем описывать матчи, поэтому Гарри перечислил годы участия и остановился на этом. Рядом легли две испорченные страницы.
Рон попросил проверить его письмо. Про Пушки там было написано заметно больше, чем про собственную игру; Гарри прочитал длинное предложение о том, как давно друг болеет за клуб, и поднял голову. Рон понял без объяснений. Повздыхав, он сократил начало, зато оставил строчку о желании пройти просмотр именно у них.
— Остальное-то нормально? — спросил он, забирая лист. Гарри еще раз пробежал глазами сведения о школьной команде и вернул письмо, не притворяясь, будто знает, что заинтересует незнакомого тренера.
— Вроде все, о чем они просили. Я бы отправил. — Он придвинул Рону свое письмо и подождал, пока тот дочитает. Оказалось, Гарри забыл указать адрес для ответа, хотя в объявлении эта просьба стояла отдельной строкой.
Закончили они, когда Кричер начал проверять окна перед сном. Рон остался ночевать, предупредив мать через камин, а эльф взялся заказать почтовую сову на утро. Прежде чем разойтись, Гарри разложил четыре конверта на свободном краю стола. Под каждым адресом стояло настоящее название клуба; ни одно уже не казалось ближе остальных.
* * *
Сова прилетела за завтраком и постучала клювом в стекло. Пока Гарри возился с оконной задвижкой, Рон проверил, высохли ли чернила, а Кричер принес шнур, которым можно было скрепить письма. Птица нетерпеливо переступала на подоконнике, требуя освободить ей место среди горшков.
Гарри еще раз пересчитал конверты и отдал их Рону, чтобы придержать створку. Тот закрепил почту, убедился, что узел держится, и отступил. Сова несколько раз взмахнула крыльями, соскользнула с подоконника и поднялась над двором; Гарри проследил за ней, пока она не исчезла за крышей соседнего дома.
Никакой уверенности за ночь не прибавилось. Вернувшись к столу,