Книжный дом на Амуре - Мария Аксенова

спальню. Он долго вглядывался в окно, наблюдая, как танцует потревоженное ветром море ковыля. Вспоминал слова Геры, брошенные от обиды или в порыве собственных терзаний: «Вам не понять…» Леонид Маркович хотел бы, чтобы эти слова были правдой, но правда была в том, что в его душе накопилось слишком много пережитых горестей.

Ковыль вдалеке раскачивался, убаюкивал, успокаивал, шептал. И Леонид Маркович, будто околдованный, отправился навстречу тихому месту, захватив со стола пару неспелых яблочек.

Весь путь к заветной степи и время, которое Леонид Маркович находился в плену волнующихся колосьев, он вспоминал прекрасные и печальные моменты молодости. Затуманенному взгляду его, унесенному прошлым, уже не чудились привольные живые пейзажи. Ноги увереннее шагали, будто несли его не по мягкой, уставшей от солнечных ожогов траве, а по зеркальной плитке сверкающего зала с высокими потолками и бесконечными цветочными арками. Воспоминания дробились и кусались эхом в многолюдном проулке…

Он с искренней радостью посмотрел вслед светящейся любовью и радостью паре, медленно плывущей на широкое каменное крыльцо. Толпа гостей посыпала молодых лепестками роз и что есть сил кричала: «Горько! Горько!» Он проводил взглядом невесту в дорогом белом платье с бесчисленными кружевными подъюбниками и жениха в идеально-белом. Крепче сжал руку своей будущей супруги, ощущая, как набирает скорость сердечный ритм.

— Ну что, идем? — спросила она, с нежностью заглядывая ему в глаза.

— Идем, — уверенно ответил он, расплываясь в счастливой улыбке.

Они расписались скромно, без изысков и ресторанных балов. Его мать и бабушка давно покинули этот мир, ее родители жили далеко и не смогли приехать, а может, и не хотели. Больше гостей не звали. После официальной части церемонии выбежали из ЗАГСа и, словно выпорхнувшие птицы, полетели навстречу большой жизни. Долго гуляли по набережной, сделали тонну фотокарточек в будке у кафе, ели мороженое, пили шампанское из пластиковых стаканчиков, в обнимку лежали на траве, наблюдая за звездами, танцевали и долго целовались под луной.

Он думал, что это лучшее, что могло произойти в жизни. Что его жизнь известна ему, и он никогда не упустит свое счастье, будет трепетно и жадно оберегать от посторонних помыслов и решений. Никогда ни на кого не променяет, не позволит подступиться и никому не отдаст.

Но как узнать, какой твой следующий шаг будет определенно твоим решением, а не прописанным в сценарии судьбы? Его мирок существовал вокруг нее и их скромной, уютно обставленной квартирки. Однако новый виток превращал счастье в топливо для разочарований и боли.

Они безнадежно пытались, ходили по врачам, ездили к святым мощам, загадывали желания, пили лекарства, травы, опускали руки, держались за руки, отчаивались и настраивались на новые попытки, но их мир по-прежнему оставался пуст…

Он вспомнил, как крепко обнял ее, когда она плакала после очередного похода к врачу.

Она высвободилась на мгновение из объятий, вспухшими от слез глазами заглянула в его лицо и сказала:

— Я мечтаю о ребенке больше, чем все эти доктора могут себе представить.

— Я знаю, я тоже. — Он попытался снова обнять ее.

— Почему? Почему так несправедлива жизнь? Мы ведь любим друг друга. Что еще нужно Богу, который вершит наши судьбы? Должен быть ответ, решение, лекарство — обязательно должно быть лекарство.

Он стиснул зубы и, отстраненно посмотрев в сторону, ответил, проглатывая каждое слово, точно все они были твердыми, густыми комками:

— Наверное, это неправильно… И я должен отпустить тебя…

Она не согласилась. Волновалась, трепетала, билась в его руках, точно птица, которая не может найти выход из стеклянной западни. Хватала его за руки, говорила, что они еще поборются. Верила.

Он тоже верил. Пока однажды ночью не проснулся в пустой постели…

Она сидела на кухне, даже не включив свет, и так горько плакала. Горько, но беззвучно. Она не хотела, чтобы он узнал об этом. И он понял, что только одним ее горем нарушил тысячу обещаний, данных когда-то своей матери: он не должен причинять людям зло, должен верить в добро и нести добро, если это в его силах.

На следующее утро он помог ей собрать вещи, проводил на вокзал, но прихода поезда вместе с ней уже не дожидался.

Семь лет без нее тянулись мрачным, абсолютно несчастливым числом. Сколько раз он останавливал себя, чтобы не набрать номер ее родителей и не позвонить. Сколько раз слышал отчаянный звон телефона, но не поднимал трубку. Крепко сжимал пальцы в кулак, но верил: так будет лучше — не для него, так будет лучше для нее. И это доброе, светлое решение.

Он не смел больше тревожить ее. Верил, что у нее все сложилось хорошо. Определенно знал, что так и должно было случиться с ней.

Однажды, волей судьбы, он отправился в командировку в ее родной город. Нашел двор, где она провела детство, двор, куда они приезжали за благословением к ее матери и отцу, двор, где она, вероятно, еще могла жить.

Он долго стоял у соседнего подъезда, осматривая улицу, дорожки и детскую площадку. Ничего здесь не изменилось, лишь посерело и выцвело.

Наблюдал за еле-еле плетущимися стариками, за парами, беззаботно прогуливающимися в сторону парка, за детьми, гоняющими мяч на детской площадке. Ветер дул ровно и мягко, время замедлялось, небо звенело и искрилось, пока он не услышал знакомый смех. Его сердце будто раскололось, и все вокруг снова обрело и потеряло смысл, точно в тот день, когда врачи поставили свой диагноз. В одно мгновение он испытал счастье и разочарование, будто грел надежды, которые собственноручно отпустил семь лет назад.

Она шла под руку с мужчиной — вероятно и очевидно, с новым супругом — и нежно поглаживала свой слегка округлившийся животик, а ее муж катил в прогулочной коляске милую девчушку примерно двух или трех лет.

В тот момент она была самой счастливой на этой улице, в этом городе и на всей земле. И он понимал, что сделал все правильно, но не мог унять странное царапающее внутри, что нашептывало об упущенном и потерянном.

Леонид Маркович почти добрел до озера, но остановился. Он крепко сжал пальцами глаза, а когда отпустил их, вдохнул глубже. Он подумал, что это место каким-то неведомым образом лечит его душу и забирает горькие воспоминания — заставляет делиться болью.

«Хорошо бы и этот камень оставить тут», — подумал он, мысленно вытащил из нагрудного кармана серый в крапинку булыжник и бросил далеко в пучину разбушевавшихся травяных волн. Ему на мгновение полегчало, но, чуть придя в себя, он понял, что в кармане и правда что-то лежит. Это оказались яблоки, которые он