Война и общество - Синиша Малешевич

Ознакомительная версия. Доступно 25 из 124 стр. преступность, бюрократия и трансформация культурных и религиозных ценностей. Данная тенденция повысила значимость классиков социологической теории, таких как Маркс, Дюркгейм и Вебер, поскольку именно они внесли значительный вклад в эти области. В то же время классические социологи-теоретики, чьи исследовательские интересы лежали в других областях, оказались в тени. Спустя несколько десятилетий «святая троица» оказалась институционализирована и канонизирована во вводных учебниках по социологии и в университетских аудиториях по всему миру.

Тем не менее более пристальный взгляд на конец XIX и начало XX века дает совершенно иную картину социальной мысли того времени. Темы и авторы, которые доминировали тогда в общественном и политическом мышлении, сегодня, как правило, не ассоциируются с социологией. Людвиг Гумплович, Франц Оппенгеймер, Густав Ратценхофер, Александер Рюстов, Лестер Уорд, Албион Смолл, Уильям Макдугалл и Франко Саворньян – имена, которые редко встречаются в современных учебниках по этой дисциплине. Аналогично для таких понятий, как «борьба за жизнь», «Kriegsbegeisterung (военный энтузиазм)», «инстинкт драчливости», «суперстратификация», «сингенизм» и «Erobererstaat (государство-завоеватель)», не находится места в лексиконе современной социологии. Тем не менее именно эти авторы, равно как и их, и им подобные концепции, были популярны в тот период, когда социология делала свои первые институциональные шаги. Иными словами, период, охватывающий конец XIX – начало XX века, характеризовался приматом милитаристских идей в общественном мышлении.

Однако, прежде чем приступить к изучению столь плодовитой и разнообразной «воинствующей» традиции социологических исследований, необходимо рассмотреть в этом историческом контексте теории Маркса, Дюркгейма и Вебера. Несмотря на то, что главные теоретические интересы этих авторов находились в другой области, они не могли избежать воздействия духа своего времени и были вынуждены заниматься, среди прочего, вопросами насилия. Кроме того, создавая универсальные социологические теории общественных изменений, они должны были размышлять, пусть и спорадически, о роли войн и коллективного насилия в своем времени.

Будучи прямым наследником традиций эпохи Просвещения и ее сильного акцента на неизбежности человеческого прогресса, Эмиль Дюркгейм являлся «главным пацифистом» среди «отцов-основателей», как в аналитическом, так и в нормативном смысле. Его внимание было сосредоточено на коллективных механизмах, создающих и репродуцирующих солидарность. Согласно Дюркгейму, общественное развитие происходит в сложных солидарных сетях взаимной зависимости, построенных на нормативной конгруэнтности. Его представление кардинально противоречило досовременным формам солидарности, основанным на простом сходстве. Однако в обеих исторических эпохах, как в премодерне, так и в современности, человек рассматривается преимущественно как существо, руководствующееся нормами. Согласно эволюционному функционализму Дюркгейма, человеческая социальность в целом стремится к согласию: социальная жизнь по большей части консенсусна, а социальные конфликты являются скорее исключением, чем правилом. Таким образом, переход в современность характеризуется тем, что одна форма консенсуса (механическая солидарность) трансформируется в другую, в значительной степени ее превосходящую (органическая солидарность).

В этом контексте не находится места коллективному насилию. Таким образом, Дюркгейм интерпретировал войну как аберрацию, исторический реликт, которому суждено исчезнуть. По его словам, «война представляет собой некую аномалию, и со временем последние следы этого пережитка будут стерты» (Durkheim, 1986: 43), или, опять же, «войны в течение этого времени, за некоторыми исключениями… становились все более прерывистыми и менее распространенными» (Durkheim, 1992: 53). Стойко придерживаясь эволюционного подхода, он утверждал, что индустриальное и технологическое развитие одновременно требует мирного сосуществования и способствует ему (Durkheim, 1959: 130), а также что насилие принадлежит аграрному досовременному миру и ему нет места в современном общественном порядке. Все это указывает на то, что Дюркгейму нечего сказать о войне и насилии; тем не менее он сделал два ценных социологических вывода, которые напрямую вытекают из его теории солидарности. Во-первых, в своем исследовании о самоубийстве Дюркгейм (Durkheim, 1952: 208) успешно проверил предположение о том, что войны и количество самоубийств находятся в обратной зависимости, утверждая, что, за исключением альтруистических самопожертвований, начало войны в каждом случае приводит к значительному снижению количества самоубийств, поскольку войны, особенно национальные, укрепляют социальную и моральную интеграцию общества. Как поясняет Дюркгейм (Durkheim, 1952: 208), «масштабные народные войны пробуждают коллективные чувства, стимулируют партизанский дух и патриотизм… концентрируют активность на одной цели… вызывают более сильную интеграцию общества… Поскольку они заставляют людей сомкнуть ряды и противостоять общей опасности, человек меньше думает о себе и больше – об общем деле». По мере того, как войны усиливают политическую и моральную интеграцию, они оказывают непосредственное влияние на снижение уровня эгоистических и аномических самоубийств, причем как со стороны победителей, так и со стороны побежденных.

Во-вторых, начало Первой мировой войны (WW1[8]) с ее беспрецедентной жестокостью стало для Дюркгейма шоком, и он должен был объяснить этот исторический сбой. Используя свою теорию солидарности, Дюркгейм утверждал, что Великая война[9] была временным, патологическим состоянием, масштабной аномической ситуацией, которая привела к возрождению механической солидарности (Durkheim, 1915; Durkheim и Denis, 1915). Источником этой патологии он считал «немецкий военный менталитет», который рассматривал (Durkheim, 1915: 45) как аномалию, разрушающую органическое, эволюционное развитие человеческой цивилизации: «Государство не может сохранить себя, когда против него выступает человечество». Хотя в качестве центральной линии в его работах о Первой мировой войне выступала критика немецкой милитаристской «гипертрофии воли», на самом деле он приводил аргументы в противовес милитаристскому зейтгейсту[10], который доминировал в то время в европейской социальной и политической мысли. Номинальной мишенью для критики Дюркгейма был Генрих фон Трейчке, интеллектуальный представитель немецкого милитаристского менталитета, который описывал государственную власть как неограниченную, всемогущую и выходящую за рамки социальных норм. Однако на самом деле объект критики Дюркгейма был гораздо более масштабным: она охватывала все реалистические традиции социальной и политической мысли, приверженцы которых – от Макиавелли до Трейчке и далее – пытались отделить государство от общества и его морального мира. В соответствии с их представлениями, по словам Дюркгейма (Durkheim, 1915: 18), «государство не находится под юрисдикцией моральных принципов и не должно признавать никаких законов, кроме действующих в его собственных интересах». В противовес этой точке зрения Дюркгейм утверждал, что государство – это моральный авторитет par excellence[11], который одновременно коренится в моральной автономии личности, является продуктом этой автономии и ее защитником: «Именно государство вычленяет индивида из общества… Основная обязанность государства – …настойчиво призывать личность к нравственному образу жизни» (Durkheim, 1992: 69). Следовательно, его пацифизм не является находящимся в свободном плавании идеалом, а глубоко укоренен в теории солидарности.

С точки зрения Дюркгейма, пацифизм связан с конкретной организационной формой – национальным отечеством (patrie), и любая попытка остановить войну, ссылаясь на простой интернационализм, обречена на провал, поскольку «мы не можем жить вне

Ознакомительная версия. Доступно 25 из 124 стр.