Война и общество - Синиша Малешевич

Ознакомительная версия. Доступно 25 из 124 стр. непосредственных боевых действиях на линии фронта. В противовес существующим маскулинным, культуралистским и феминистским объяснениям этого явления я предлагаю интерпретацию, основанную на ключевом влиянии социальных организаций и идеологий. Хотя нельзя отрицать, что гендерное разделение играет важную функциональную роль в ходе войны, с социологической точки зрения более интересен факт, что такое разделение создается и укрепляется организационными и идеологическими аппаратами и, как таковое, является необходимым для начала и дальнейшей поддержки военных действий.

Наконец, глава 10 посвящена современному социологическому анализу так называемых новых войн. Высказываются предположения, что такие войны обычно вспыхивают в пустом пространстве, которое якобы отделяет скоординированные механизмы глобальных рынков от бессвязных и разобщенных форм локальной политики. В данной главе представлен критический анализ социологических исследований парадигмы новых войн с акцентом на целях и причинах недавних конфликтов. Я утверждаю, что, несмотря на разработку тщательно продуманных моделей, эти исследования строятся на шатком фундаменте и потому не являются убедительными. В перечне причин и целей современных военных конфликтов на самом деле не произошло никаких кардинальных изменений; более того, в большинстве случаев недавние войны развивались по уже известным и многократно повторенным с момента зарождения современности сценариям, где ключевую роль играют кумулятивная бюрократизация насилия и центробежная идеологизация.

Большинство современных комментаторов упрекают классических социологов в том, что они игнорировали изучение войны и коллективного насилия (Shaw, 1984; Marsland, 1986: 8; Giddens, 1985; Scruton, 1987a, 1987b; Mann, 1988: 147; Joas, 2003). Эшворт и Дандекер утверждают, что, учитывая постоянное присутствие войн и насилия в истории человечества, «примечательно, что их изучение в значительной степени оставалось на периферии социологического анализа» (1987: 1). Наиболее распространенным объяснением причин такого пренебрежительного отношения является основополагающее влияние наследия эпохи Просвещения, под которое попали все ведущие социальные теоретики и которое концептуализировало современность в терминах универсальной рациональности, экономического роста, научного прогресса и мирного сосуществования (Tiryakian, 1999: 474–8; Joas, 2003). Вследствие этого войны и насилие не рассматривались как регулярные и структурно неотъемлемые черты социальной жизни, а воспринимались как иррациональные, атавистические проявления первобытной эпохи, которые должны исчезнуть с наступлением нового времени.

Несмотря на то, что в этих суждениях имеется доля здравого смысла, они представляются одновременно и слишком резкими, и слишком поспешными. Очевидное пренебрежение классических социологов к изучению войны и насилия связано не столько с самой классической социальной мыслью, сколько с развитием социальной и политической мысли после Второй мировой войны (WWII). Основная идея этой главы заключается в том, что носители классической социальной мысли по большому счету вовсе не проявляли невежества в отношении войны и насилия. Именно гегемония антимилитаристской социологической теории, распространившаяся во второй половине XX века, привела к отстранению социологии от исследования войны, а также к игнорированию богатой и многогранной «воинствующей» традиции путем переосмысления классики в строго «пацифистских» терминах[5].

На самом деле классическая социальная мысль была гораздо более представительной и значительно менее «пацифистской», чем «святая троица» – Маркс, Дюркгейм и Вебер, которые после Второй мировой войны утвердились в качестве главных, если не единственных, представителей социологического канона.

Во многих отношениях в конце XIX – начале XX века социология зародилась как область исследований, в которой доминировала именно «милитаристская» социальная мысль. К этой интеллектуальной традиции стоит вернуться, поскольку, если отбросить внешние атрибуты нормативной воинственности, в ней можно обнаружить множество социологически значимых концепций и идей, которые помогут нам разобраться в таких сугубо социологических явлениях, как война и насилие.

Данная глава состоит из трех частей: в первой из них рассматривается понимание войны и насилия Марксом, Дюркгеймом и Вебером; во второй части анализируются ключевые идеи «воинствующего» направления классической социальной мысли; в заключительной части дается общая оценка современной актуальности данного направления – тема, которая получает свое развитие во второй главе.

Хотя во второй половине XX века Маркс, Дюркгейм и Вебер прочно утвердились в качестве бесспорных «отцов-основателей» социологии, такой исход вовсе не представлялся неизбежным. На самом деле, когда социология делала свои первые институциональные шаги в конце XIX – начале XX века, влияние этих трех авторов было не более, а в некоторых случаях и гораздо менее значительным, чем влияние Габриэля Тарда, Фердинанда Тённиса, Вернера Зомбарта, Лестера Уорда, Леопольда фон Визе, Эрнеста Трёльча и Людвига Гумпловича, а также многих других. Хотя имена и Маркса, и Вебера были узнаваемыми, никто из них не считался социологом, а авторитет Дюркгейма не мог сравниться с влиянием Огюста Конта, чьи идеи захватывали умы государственных деятелей от Турции до Бразилии, или Герберта Спенсера, книги которого являлись абсолютными бестселлерами в Великобритании и Соединенных Штатах (Risjord, 2005: 56)[6]. Возникновение «святой троицы» как канона классической социальной мысли во многом связано с актуальностью их концепций и теорий для понимания направлений, в которых развивалась современность во второй половине XX века. Трудно, если не невозможно, оспаривать оригинальность, утонченность, сложность и применимость их идей и моделей. Как справедливо отмечает Музелис (Mouzelis, 1995: 245–6), Маркс, Вебер и Дюркгейм не были навязаны социологическому сообществу по указке, но были приняты на основании того, что их концептуальные модели, теории и аналитические основы почти повсеместно считались превосходящими достижения других авторов в плане их «когнитивного потенциала, аналитической остроты, силы синтеза, творческого охвата и оригинальности». Однако их очевидные заслуги – лишь часть всей истории, поскольку последовавшее превознесение «святой троицы» имело и социологическую причину – наследие двух мировых войн.

Отвращение к войне и насилию со стороны широкой общественности, сложившееся после Второй мировой войны, разделяли многие социологи, и это способствовало переориентации основных исследовательских интересов социологов с тех, что доминировали в период fin de siecle[7]. Так, вместо «расовой борьбы», «группового отбора через насилие», национализма, полигении, культурных и биологических различий и войн социологи озаботились социальной стратификацией, гендерным неравенством, благосостоянием, рационализацией, секуляризацией, урбанизацией и нормативными системами. Модели эволюции и прогрессивизма, которые были в ходу в 1950, 1960 и 1970-х годах, отдавали явное предпочтение «пацифистской» социологии, что привело к очищению классической социальной мысли от ее милитаристского наследия. Отчасти потому, что связанные с войной нацистские преступления интерпретировались как прямой результат идей и теорий, возникших в среде «воинствующих» интеллектуалов на рубеже веков, классическая социология была в значительной степени «очищена» от этого наследия. Соответственно, основной акцент социологи стали делать на «пацифистских» темах, таких как статусные и классовые различия, образование, индустриализация,

Ознакомительная версия. Доступно 25 из 124 стр.