Война и общество - Синиша Малешевич

Ознакомительная версия. Доступно 25 из 124 стр. и Руссо/Кантом заключается в том, что, поскольку обеим точкам зрения не хватает социологического взгляда, они неправильно диагностируют социальную реальность: дело в том, что, когда мы действуем по образу и подобию гоббсовского естественного состояния – как эгоистические самосохранители, – мы делаем это по вполне руссоистским причинам и почти всегда в руссоистских контекстах. Как нам нужны другие люди, чтобы убивать, точно так же нам нужны те, ради кого мы можем пожертвовать собой. Наша социальная встроенность является источником как нашего эгоизма, так и нашего альтруизма. Мы сражаемся и убиваем врага лучше всего тогда, когда находимся в присутствии других людей – чтобы произвести впечатление, угодить, соответствовать, скрыть страх, получить выгоду, избежать позора и по многим другим причинам. И именно социальные связи делают нас в равной степени, а часто и одновременно, мучениками и убийцами. Исторический опыт показывает, что жизнь становится «бедной, мерзкой, жестокой и короткой» не тогда, когда мы «одиноки», а когда (и потому что) мы живем в группах.

Тот факт, что во многом наши отношения к войне и насилию определяются нашим социальным характером, говорит о том, что для понимания этих явлений нам необходимо разбираться в социологии. Другими словами, без всестороннего социально-логического анализа невозможно дать войне и насилию правильные объяснения. К сожалению, похоже, что значительная часть представителей современной науки не разделяет эту точку зрения, поскольку ни традиционные исследования войны и коллективного насилия не обращаются к социологии в сколько-нибудь значительной степени, ни современная господствующая социология не уделяет большого внимания изучению войны и организованного насилия (Shaw, 1984; Joas, 2003; Wimmer и Min, 2006). Основная цель этой книги – продемонстрировать неотъемлемую необходимость использования социологического инструментария для достижения полного понимания меняющегося характера войны и насилия. В частности, эта книга посвящена историческому и современному влиянию войны и насилия на трансформацию социальной жизни и наоборот. Несмотря на то, что войны и коллективное насилие во многом повлияли на ход истории человечества и стали решающими факторами при формировании современного общественного порядка, большинство современных аналитиков, как правило, избегают социологического изучения кровавых истоков и природы социальной жизни. Однако, хотим мы того или нет, насилие – одна из центральных составляющих человеческой субъективности, и современной субъективности в частности, поскольку современность, какой мы ее знаем, была бы немыслима без организованного насилия.

Это не значит, что люди как таковые склонны к насилию или оно им нравится. Напротив, именно потому, что мы разделяем нормативное отвращение к агрессивному поведению, в целом – как индивиды – неспособны совершать насильственные действия и большая часть нашей повседневной жизни свободна от насилия, мы находим войны и убийства настолько захватывающими. Они привлекают наше внимание потому, что с точки зрения повседневной жизни являются редкими, сложно объяснимыми и странными. Наш интерес коренится в страхе и благоговении перед чем-то, что является не обычным, обыденным и регулярным, а, напротив, выходящим за рамки привычного и в некотором смысле непостижимым. Поскольку причинение вреда другим людям идет вразрез с нашей социализацией и не является тем, что мы обычно наблюдаем или в чем принимаем участие, оно становится таким захватывающим. Увлеченность людей войнами и насилием вовсе не признак нашей «жестокой природной сущности», это хороший показатель того, что данные явления воспринимаются нами как странные, необычные и нетипичные. Нам интересно то, чего мы не знаем и редко, если вообще когда-либо, испытываем, а не то, что является рутинным и постоянно присутствующим в нашей жизни. Насилие привлекает наше внимание именно потому, что мы не разбираемся в нем и не сталкиваемся с ним повседневно. Как сардонически замечает Московичи (Moscovici, 1986: 157), образ дьявола «так полезен и так силен именно потому, что вы не встречаетесь с ним на улице».

Однако если люди в большинстве своем избегают насилия и не стремятся быть жестокими, тогда почему войны настолько часто случались в истории человечества и, в частности, почему их становится все больше в современную эпоху?

Данная книга является попыткой ответить на этот вопрос путем раскрытия роли социальной организации и идеологии в формировании социальных условий для массового участия индивидов в крупномасштабных насильственных действиях, и особенно в войнах. Главный аргумент заключается в том, что, хотя как индивиды мы не очень хотим применять насилие, социальная организованность и процесс идеологизации могут способствовать нашему превращению в исполнительные и искусные машины для убийства и часто это делают. Ключевой момент в том, что любое длительное коллективное насилие, особенно крупномасштабные конфликты, такие как войны, подразумевает наличие двух жизненно важных ингредиентов: сложного, структурного, организационного потенциала и мощной легитимизирующей идеологии. Поскольку насилие не приходит к человеку естественно и автоматически, его успешное применение в массовом масштабе, например во время войны, требует высокоразвитых организационных механизмов социального контроля и хорошо сформулированных и институционально закрепленных идеологических доктрин, способных оправдать такие действия. Как метко выразился Коллинз (Collins, 2008: 11), «Если бы общество не было настолько хорошо организовано в социальном плане, широкомасштабные боевые действия были бы невозможны». Вместо того чтобы интерпретировать войну и другие формы организованного насилия в биологических, культурных, индивидуалистических или коллективных рационалистических терминах, фокус должен быть смещен в сторону роли организации и идеологии. Если быть более конкретным, то в этой книге я анализирую взаимосвязь между войной, насилием и социумом через призму двух исторических процессов, которые, на мой взгляд, имеют первостепенное значение для объяснения драматического роста организованного насилия в современном мире: кумулятивной бюрократизации насилия и центробежной (массовой) идеологизации.

Макс Вебер (Weber, 1968) поставил наиболее убедительный диагноз современности, введя в социологию термин «железная клетка», которым он описал почти неизбежный процесс рационализации, постепенно пронизывающий и рутинизирующий повседневную социальную жизнь. Все более усиливающийся переход от традиционных форм социального взаимодействия к тем, которые регулируются инструментальной и ценностной рациональностью, создает социальную среду, в которой личные связи и семейные отношения медленно, но неуклонно заменяются безличными правилами и бюрократическими предписаниями. В отличие от традиционной власти, при которой господство лидера являлось, по сути, наследственным личным правом, бюрократическая организация действует через последовательную систему абстрактных законов. Несмотря на то, что, как традиционная, так и бюрократическая формы организации строго иерархичны, в отличие от традиционной формы, типичное бюрократическое управление построено на принципах, требующих применения основанной на правилах меритократической и прозрачной модели иерархического господства. Ключевая особенность бюрократической модели управления заключается в привилегированности знаний (то есть эпистемическом авторитете), что, по мнению Вебера, делает данную форму социального взаимодействия гораздо более эффективной и продуктивной, чем любая из ее исторических предшественниц. Иными словами, феноменальный исторический успех бюрократического способа организации общества

Ознакомительная версия. Доступно 25 из 124 стр.