Средневековье и Ренессанс. Том 4 - Поль Лакруа

Ознакомительная версия. Доступно 27 из 133 стр. характер племени, посвященного, можно сказать, исключительно культивированию магических наук и образующего священную касту, занятую почти исключительно чтением будущего или открытием новых магических формул. Мы увидели бы халдеев, неустанно стремящихся отвратить зло от земли и искать блага, которое, по их мнению, доставляли спасительные заклинания. Очищения, жертвоприношения, изучение магических формул, наблюдение за полетом птиц доказали бы нам, что заклинатели Ассирии предшествовали римским на много веков. После греческого историка Плиний предоставил бы нам драгоценную главу о магии эллинов еще со времен гомеровских, и, если бы было необходимо, многие другие латинские писатели просветили бы нас о мрачных тайнах этрусской магии, переданных прямо, можно сказать, но не без искажений, римлянам. Но если влияние античной и особенно восточной магии на Средние века бесспорно, если даже можно рассматривать людей, посвятивших себя культивированию сокрытых наук, как хранителей драгоценнейших преданий, в то время как они смешивали их с прискорбными заблуждениями, наша цель отнюдь не состоит в том, чтобы рассматривать во всех деталях это воздействие первоначальной оккультной философии. Задача, которую мы себе поставили, не столь сложна и не столь обширна; мы должны удовлетвориться здесь кратким указанием на те изменения, которые столь различные мнения должны были внести в совокупность учения, всегда гонимого и всегда торжествующего.

В тот момент, когда христианство меняет мир, сами оккультные науки претерпевают огромное преобразование. Те дерзкие еретики, которые известны под именами гностиков, валентиниан, василидиан, каинитов, карпократиан, те неверные хранители восточной мудрости, чьи часто неверно истолкованные тайны заставляли трепетать правоверных христиан, столь разнообразные сектанты Гнозиса, представляются в первые века самыми ревностными хранителями магических учений античности, и они налагают на них тогда, надо признать, мистический характер, великолепие которого неоспоримо сочетается с величием новой религии, которую гностики отчасти принимают.

В то время, когда процветал Гнозис, или, точнее сказать, в начале тех страшных битв, которые его уничтожат, появляются двое людей, предназначенных основать для последующих веков (нам простят это выражение) совокупность магических наук: один – это Плотин, другой – его ученик Порфирий. Рожденные на Востоке, но вскормленные чтением древних, эти двое людей, которые не были проникнуты учениями, с которыми боролась нарождающаяся Церковь, поскольку первый был ее противником, также не были свободны от мистического духа, вопрошавшего духов и демонов. Несколько слов об этих новаторах здесь необходимы; следует дать знать об их происхождении и объяснить их прямое воздействие. Плотин, родившийся в Верхнем Египте, в Никополе, около 205 года, может рассматриваться как один из первых демонографов, если не первый, чьи учения повлияли на поздние века, а затем на Средневековье. Ученик Аммония Саккаса, он последовал за императором Гордианом и отправился изучать в самой Персии философию и древние чудесные предания восточных народов. Обосновавшись в Риме при императоре Филиппе, он вскоре распространил свою славу по всей Италии и оттуда – в остальном мире. Именно его ученик Порфирий популяризировал его труды под названием «Эннеады». Плотин умер в Кампании в 270 году. «Эннеады» (собрание девяти книг) составляют одно из тех необходимых собраний для познания великих преданий. Его ученик Порфирий, прозванный Малх (то есть царь), продливший свою жизнь до 304 или 305 года, был, что касается учений демонографии, действительным посредником между Античностью и Средневековьем. Плотин, истинный философ1платоник, исследовал воздействие демонов на мир, но презирал силы магии, которые могли поразить его тело, но не достигали его души, как он говорил. Ученик кажется менее дерзким, чем учитель. Плотин пытался в своих трудах показать, как демоны вступают в сообщество с людьми. Однако именно земляку Порфирия, Ямвлиху, было предназначено придать, можно сказать, систематическую форму теургии и магии, вспомогательным средствам Священного Искусства. Здесь мы намеренно заимствуем выражения доктора Фердинанда Хёфера, потому что они весьма точно определяют воздействие этого великого популяризатора восточных преданий на интересующую нас эпоху. Ученики Ямвлиха известны: Евнапий, Евстафий, Хризанфий, сам глава Империи, Юлиан, следовали его учениям и распространяли их. Прокл, учившийся в Александрии, но родившийся в Византии в 412 году, должен был вскоре наследовать ему и властвовать над пылкими умами, которые вели великую эпоху, науку и заблуждения которой мы пытаемся одновременно изобразить. С редким счастьем выражения было сказано: если Ямвлих считается давшим физику царства духов, то Прокл дал ее метафизику. (ФЕРДИНАНД ХЁФЕР, История химии.) Ямвлих может быть обвинен в глазах позитивных людей в еще большем преступлении; именно он своими трудами о мистериях Египта наделил магов и чудотворцев их евангелием.

Однако мы не можем скрывать от себя, что, достигнув этой великой эпохи социального обновления, которую только что обозначили, гораздо менее у людей, сколь бы выдающимися они ни были, чем у совокупностей учений, какую бы путаницу они ни представляли, следует искать истоки, из которых складывается обширное целое магических наук. Высказывая столь кратко такое мнение, мы имеем лишь одну цель – точнее выразить одним словом интерес, связанный сначала с изучением каббалы, а позднее, или, можно сказать, одновременно, с изучением Талмуда. Здесь позитивные даты не лишены важности; однако иногда они отсутствуют; но если верно, как полагает один весьма компетентный ученый в такого рода материях, что каббала, которую можно возвести до вавилонского плена, обрела свою форму лишь под влиянием иудейских школ Александрии; если кажется достоверным, что в первой четверти третьего века раввин Иуда собрал предания, составившие Мишну, в то время как Иерусалимская Гемара, образующая часть Талмуда, была завершена, вероятно, во второй половине четвертого века; эти простые хронологические указания, к которым мы вскоре вернемся, достаточны, чтобы обозначить, из какого источника черпали пылкие и любознательные умы, уставшие от догматических учений античности и стремившиеся объяснить чудеса творения прямым влиянием демонов или даже второстепенных разумов, которых они делали своими посланцами. Последователи этой дерзкой науки не отступали перед идеей стать выше духов, которых они вызывали, подобно тем Муни, суровым аскетам индийской теогонии, которые, присваивая себе сверхъестественную власть посредством умерщвления плоти, хвастались, что заставляют небесные силы двигаться по своей воле. Чтили ли они или боролись с этими мириадами гениев, обозначаемых именами Амшаспандов, Феруэров, Изедов, Эонов, заимствованными из персидской религии или из Гнозиса, склонялись ли они перед учениями приверженцев каббалы или Талмуда, люди, жившие до тринадцатого века, собирали обильную жатву поэтических идей, исходивших главным образом с Востока, и которые, тайно соединяясь с некоторыми тайнами христианства, составляли, по крайней мере в лучшей своей части, магические учения Средневековья.

Но эта сокрытая работа, чье воздействие было столь медленным, стала тайной для тех самых, кто предавался исследованиям, необходимым для изучения оккультных наук.

Самым ученым скоро недоставало нити в этом

Ознакомительная версия. Доступно 27 из 133 стр.