Средневековье и Ренессанс. Том 4 - Поль Лакруа

Ознакомительная версия. Доступно 27 из 133 стр. Он имел чувство естественных семейств: он классифицировал злаки, орхидеи, пальмы, мхи; он сблизил губоцветные с норичниковыми и зонтичными; но множество других растений осталось ещё вперемешку, ожидая, чтобы занять определённое место в рамках творений природы, пока человек гения не сказал своего слова. Это верховное слово, интуитивное откровение свыше, Чезальпино чуть было не произнёс; он касался его пальцем и умер, не найдя его. Протекло два века, прежде чем новый гений, Жюссьё, поставил себя на точку зрения Чезальпино. Этот прославленный ботаник, который был, как Альдрованди, учеником Гини, сравнил семена растений с яйцом животных, дал название растений мужских настоящим мужским, то есть тем, которые несут тычинки, и название женских растениям, дающим семена; он различал пятнадцать классов и допускал роды в каждом классе; он изучал анатомию, органографию, физиологию растений и открыл подлинный путь, которому следовало следовать. Его идеи, однако, как идеи Геснера, не получили немедленно всеобщей санкции других натуралистов. В Базеле Феликс Платер, который в течение пятидесяти лет оставался хозяином, советником, руководителем натуралистов Германии; в Эльзасе Якоб Теодор Табернемонтанус; во Франкфурте Пётр Камерарий, этот счастливый приобретатель части ботанических богатств Геснера; в Лионе Жак Додонс; в Монбельяре Жан Бауэн; многие другие ещё, особенно среди людей более старых, чем Чезальпино, продолжали следовать старому пути и отвергать всякую идею методической классификации. Так величайшая путаница царит в Всеобщей истории растений Додонса и в книге Табернемонтануса, несмотря на две тысячи шестьсот гравюр на дереве, приложенных к труду одного, и две тысячи пятьсот таблиц, присоединённых к труду другого. Все эти несовершенные компиляции должны были, впрочем, стереться перед великолепными публикациями Теодора де Бри, который имел счастливую мысль собрать в одном сборнике рассказы главных путешественников и иллюстрировать их всей типографской роскошью, которую умел придавать своим книгам. Теодор де Бри был вводителем естественной истории в высший свет; его прелестные гравюры заставили её полюбить, и своей поразительной активностью прессов, своим просвещённым выбором изданий он послужил науке больше, чем Альдрованди своей внушительной, но неудобоваримой компиляцией. По истине, закрывая век, забывая Средневековье, чтобы засвидетельствовать лишь усилия Возрождения, Альдрованди, умирая, переживал себя; ибо он оставлял за собой учеников, Меценатов, публику и важнейшее собрание по естественной истории, какое, быть может, со времён Аристотеля, когда-либо было собрано.

В Средние века существовала наука, которая господствовала над всеми прочими науками, подобно тому как каноническое право заглушало все прочие законы. Магия, взятая в самом высоком ее значении, соединяла свои тайны с теми, что Священное Искусство только что завещало миру; она наследовала, можно сказать, древним мистериям; она опиралась сначала на реальное знание, но вскоре заблудилась в грезах некоей воображаемой космогонии; затем, роковая власть, которую ей приписывали, породила доверчивое законодательство, расширившее ее могущество всеми тайнами, которые она стремилась постичь, но не смогла понять, и всеми ужасами, которые она испытывала и желала победить. В эпоху Возрождения между дерзкими исследователями сверхъестественного мира и неумолимыми защитниками закона разверзлась страшная борьба; истина не была открыта, а спокойствие не могло воцариться до тех пор, пока, если воспользоваться выражением бессмертного Вико, Любопытство, дочь Невежества, не стало наконец матерью Науки.

Эта совокупность изысканий, которую привыкли обозначать именем оккультных наук, в Средние века еще не получает того названия, которое мы даем ей сегодня. Под этим именем мы, собственно, допускаем различные виды гаданий, во главе которых следует поставить великое искусство толкования сновидений, или Онирокритику, потому что человек с самого начала в собственных иллюзиях искал способ общения с тем таинственным миром, от которого он ожидал верховного откровения. Некромантия, относящаяся ко всем видам магии или колдовства, о которой мы вначале скажем лишь несколько слов, потому что она должна была родиться из зловещих сновидений, следует непосредственно за ней.

Астрология, которая стремилась прочесть на небесном своде судьбы каждой империи и каждого существа, занимает затем первое место и предшествует прочим ветвям прорицательного искусства. Два великих раздела магической науки, Теургия и Гоетия, развернутся во всем своем бесконечном разнообразии, и здесь мы на время привлечем алхимические изыскания, поскольку они связаны с деяниями низших демонов, призванных открывать сокрытые сокровища. Рядом с этими почти вульгарными науками чувствуется таинственное развитие одной науки, достояния ученых, но при этом связанной с самыми народными преданиями; высшая Каббала иудеев не смешает своих разнообразных гениев с нашей феерией; но мы покажем, как элементальные духи поочередно предоставляют свое могущество двум верованиям. Колдовство, являющееся лишь вульгарной магией, и Шабаш, замещающий древние мистерии своими гротескными посвящениями, найдут свое место в беглом обзоре, который мы попытаемся предпринять. Прежде всего, мы желаем доказать, что изучение оккультных наук в их различных ответвлениях выступает как мощное вспомогательное средство для изучения позитивных наук, когда устанавливают их первоначальное происхождение, а впоследствии увлекает их к определенному прогрессу, сообщая им энтузиазм, оживляемый воображением. В самом деле, если мы ограничимся новой эрой, от Плотина и Порфирия до Кардана и Парацельса, то ни один выдающийся человек, способствовавший интеллектуальному движению, ни один дерзкий ум, не пытавшийся совершить какое-либо открытие, не избежали репутации мага, и даже более гибельного звания колдуна, приставших к его имени, и это тревожило его покой, а иногда прерывало плодотворные результаты его изысканий. Все эти усилия зарождающихся наук, как бы ошибочными они ни казались, все эти попытки обманутых, но убежденных умов образуют совокупность, гораздо более внушительную, чем можно предположить, рассматривая ее лишь скептическим взглядом. Поэтому с умом, свободным от всяких предрассудков, мы попытаемся изложить этот почти энциклопедический анализ грез человеческого духа.

Всякая иллюзия имеет свое происхождение, всякая ложная наука имеет свою историю; чтобы понять в целом различные ветви оккультной философии, какой ее рассматривали в Средние века, следует сказать несколько слов о магии в античности. Если бы мы были обязаны исследовать в их глубине первоисточники, мы попытались бы объяснить, подобно одному немецкому демонографу, магические формулы Вед, дошедшие до наших дней через религию индусов. Еврейская древность могла бы открыть нам свои тайны. Мы попытались бы сказать, кем на самом деле были Хартуммим и Мехассефим; мы последовали бы с Бохаром за египетскими заклинателями в их вызовах; затем, возвращаясь к авторитетам, которые нам, возможно, более знакомы, Диодор Сицилийский поведал бы нам, что народ, самый знаменитый в Азии в культивировании наук, что халдеи, одним словом, почитались в древности сведущими в тайнах, которыми они обладали лучше всех прочих народов, в самой сердцевине Египта, колонией которого они лишь являлись. Будучи внимательнее расспрошен, тот же историк открыл бы нам вполне научный

Ознакомительная версия. Доступно 27 из 133 стр.