Развод. Нас не вернешь - Юля Шеффер

— А если бы папа, — осторожно подвожу я к главному, — ну… позвонил или приехал навестить тебя, ты бы хотела увидеться с ним?

— Нет! — резко отвечает, спрыгивая с колен.

Разворачивается, смотрит глазами, в которых столько злости, столько… ненависти?..

— Нет! — повторяет. — Нет! Нет! Не хочу его видеть, не хочу с ним разговаривать. И не буду. Пусть даже не появляется.

— Тая, — я поднимаюсь, шагаю к ней, но она отпрыгивает, будто я — угроза. — Таюша, я…

— Нет! Я не хочу. Не хочу! — и она, заревев, убегает от меня в свою комнату.

Опешив от такой реакции, застываю на месте на какие-то доли секунды, а потом срываюсь за ней. Пытаюсь догнать, остановить, обнять и защитить, но дочь захлопывает дверь у меня перед носом, и я не успеваю ничего даже сказать.

— Тая… — пытаюсь позвать, но осекаюсь — она сейчас все равно меня не услышит.

И не откроет. Поговорю с ней, когда моя девочка остынет и будет готова к диалогу. Сама. Принуждать ее к разговору, уговаривать бесполезно — только замкнется в себе или, что хуже, сменит проекцию своей неприязни с отца на меня.

Мне это надо? Однозначно нет.

Поэтому не пытаюсь достучаться до нее сейчас и просто замираю под дверью, прислушиваясь.

Стою несколько минут, но из-за двери тишина, рыданий не слышно.

Это обнадеживает. Но…

Но что с ней такое? Почему Таська так категорично настроена против отца? Откуда эта ненависть? И почему именно сейчас?

Я впервые слышу, чтобы она говорила о нем в таком тоне. Что-то случилось? Может, я чего-то не знаю?

Может, он связывался с ней без моего ведома и что-то наговорил?..

От ужаса я даже перестаю дышать и понимаю это лишь когда начинаю задыхаться. Хватая ртом воздух, убегаю на кухню и там только прокашливаюсь.

«Нет», успокаиваю сама себя. «Это бред. Пустые страхи. Антон не мог».

Не в смысле не мог по моральным принципам (ха-ха) или по закону — это все он очень даже мог, — но нельзя связаться с человеком, контактов которого не имеешь.

А у Воронцова их нет.

Будь Таюша до сих пор в садике, он мог бы прийти туда, а в какой она учится школе он не в курсе. Трудно быть в курсе, если за год ни разу не поинтересоваться дочерью и ее делами. И номера ее телефона, купленного перед школой, я тоже ему не сообщала.

Так что с этой стороны подвохов от него ждать не стоит.

Тогда в чем дело?

Кто-то что-то сказал ей? Она что-то услышала от меня или кого-то другого?

Когда Воронцов бросил нас, когда мы официально развелись, я все ей рассказала.

Я просила его сказать ей все честно, но у него не хватило на это смелости. Или ему просто было уже пофиг. Тогда мне подобное и в голову не пришло, мне казалось, их связь отца и его любимой дочурки, которую он обожает и постоянно балует, нерушима. Но теперь знаю, что ошибалась.

Любимую дочурку не вычеркивают из жизни в один день. Правило «с глаз долой — из сердца вон» в этом случае работать не должно. Однако сработало…

Или я не знаю, что с ним произошло, что он пропал насовсем.

Но рассказывать Таське правду пришлось мне.

— Папа больше меня не любит? — спросила она тихо, часто-часто хлопая блестящими от слез глазами.

— Конечно, любит, малышка! — горячо убеждала ее я, тогда еще сама в это веря.

— А почему тогда он бросил нас?

— Он бросил не нас, а меня, — воя внутри себя от боли за нее, и за себя, я силилась улыбнуться.

И, не зная, куда деть ставшие вдруг ненужными руки, поглаживала ее по волосам и коленке. Это был тяжелый разговор.

— Так случается, Таюш. Взрослые иногда ссорятся друг с другом и больше не хотят жить вместе. Это не значит, что он хочет быть с тобой.

— А что значит?

— Что он будет рядом не каждый день. Он теперь живет в другой стране, в Чехии. Но он обязательно приедет к тебе.

— А он возьмет меня к себе в Чехию?

— Конечно, возьмет, — подтвердила дрогнувшим голосом. — Когда подрастешь.

От этого вопроса у меня сжалось сердце и скрутило внутренности. Это то, чего я боялась больше всего — что Антон захочет забрать ее у меня и будет оспаривать свое право опеки. На работе у коллеги был такой случай. Я тогда очень испугалась, и этот страх сидит во мне до сих пор.

В общем, дочь знает о разводе. Но не о своем единокровном брате.

Я ей про него не сказала. Не смогла. Поняла, что такое предательство дочь просто не переживет.

Решила эту правду оставить тому, кто все это замутил. Почему я должна брать на себя его грехи? Почему я должна рушить мир дочери и открывать ей глаза на то, что она больше не единственная у папы? Почему⁈

И я не стала. Не нашла в себе сил.

Может, сейчас она как-то о нем узнала и поэтому возненавидела Антона? Или дело в чем-то другом?

Я теряюсь в догадках и места себе не нахожу.

Понимаю, что самое простое — дождаться, когда Тая выйдет, и спросить все у нее самой. Но ее все нет и нет.

До ночи Таисия из своей спальни так и не выходит. Даже не идет умываться и чистить зубы перед сном, чего с ней просто не бывает. Она дисциплинирована и педантична до мозга костей. Даже я ей в этом уступаю. Могу иногда пойти на поводу у своей лени и пропустить вечерний ритуал подготовки ко сну, и тогда дочь берет на себя роль взрослого и мудрого и гонит меня в ванную.

А сегодня не в настроении?

Я жду долго, но не дожидаюсь. И уже почти в десять иду еще раз ее проверить, и неожиданно ручка на двери поддается — не заперто.

Тихо вхожу в комнату — дочь сладко спит поверх покрывала в обнимку с большой пандой, которую ей подарил одноклассник.

Я снимаю с нее носочки и укрываю одеяльцем из шкафа.

Глаз цепляется за рамку, перевернутую фотографией вниз. Поднимаю ее и открываю от ужаса рот. На фото мы втроем во время посещения парка аттракционов. Неприлично счастливая Тая сидит у Антона на плече, я держу его под руку и