Без права на отказ авторитету - Ася Любич

Глава 25. Алла

Мне нечего ответить на его предложение, потому что я ещё верю, что смогу забрать театр себе. Тем более что, начав так называемые отношения, я уже не смогу скрывать беременность. Так что мне надо как можно быстрее избавиться от Александра и его настойчивого внимания.

Как только поезд тормозит, я подхватываю сумку и бегу из вагона прочь. Бауэр и не пытается меня догнать, но, пока я бегу по перрону, чувствую в спину прямой взгляд, словно выстрел, от которого пробирает до костей.

Добегаю до станции такси и беру машину до своего родного дома, где прожила все детство. Еду по городу, рассматривая, что изменилось в Ромашкино. Вроде бы и ничего, но половина магазинчиков, куда мы бегали покупать жвачки, закрылись. Но зато появилось много парков. Даже удивительно. И выросло несколько новых новостроек, очень ярких. Можно даже сказать, что Ромашкино стало настоящим Ромашкино, как поле, в которое можно уткнуться. Тут нет грязи столицы, тут нет серости от выхлопных газов, и пробок тут нет. Несмотря на конфликты с матерью, тут я была по-настоящему счастлива. Тут был мой дом.

Дом, в котором я выросла, тоже покрасили. Он теперь стал ярко-бежевым, хотя был серым, сколько себя помню. И площадку починили, поставили много каруселей и горок. Рай для детей.

Я поднимаюсь в квартиру к матери, надеясь, что она дома и не пошлёт меня куда подальше.

Собираюсь с мыслями и нажимаю на звонок.

Прислушиваюсь. Шаркает тапочками. Открывает и удивлённо застывает. Осматривает меня с ног до головы. Сама не знаю, что чувствую, ведь вижу ее впервые за шесть лет. Раньше только редкие разговоры по телефону, да и те всегда заканчивались ссорой.

— Привет, мам, я беременна.

— Ну, слава богу, а я думала, так и будешь скакать по свету стрекозой. Ну что встала, заходи. Тапочки надень.

— И руки с мылом помой, — вспоминаю ее наставления, а последнее мы говорим уже вместе. — Два раза.

Мы смеемся и после всех процедур идём пить чай с пирожками.

— Для кого пекла? Мужчина новый?

— Да кого там. Хотела Зинке-соседке отнести. Будет теперь что обсудить. А знаешь, мы тут твоего Рому обсуждали. Она же через стенку от них живет. Так вот она слышала, как в тот день они ругались.

— Ругались? О чем?

— Ну кто ж их знает, но он вроде как за тобой ехать хотел, а Света отговаривала. Он даже билеты уже купил. Зинка видела, как он с вокзала шел, а мать за ним семенила.

— А потом?

— А потом он с собой покончил. Забыла, что ли?

— Ясно, — подозрительно это все. Но вряд ли Бауэр посмеет свою мать в чем-то обвинить. — Город не узнать.

— Да не говори. Как Бауэр своего человека посадил в кресло мэра, так сразу все цвести и пахнуть стало.

— Бауэр? Ты не говорила.

— Да чего я тебе рассказывать буду. У тебя там свои дела. Ваш дом культуры, кстати, сносить хотят.

— Что? А Марина Павловна? Почему она ничего не сделала?

— Да куда она только не ходила. Чего только не делала. И демонстрации устраивали. Аварийный признали и все, хотя ему еще стоять сто лет.

— А как признали тогда?

— Да как это обычно делается. Прислали эксперта, он что нужно подрисовал, и всё. Место там больно выгодное, в центре города. Вот и воюют за него.

В голове все кружится и вертится. Но не верится, что ДК, где я сыграла столько ролей, могут снести. Просто вот взять и снести.

В своей комнате, в которой мама так ничего и не поменяла, я долго рассматриваю фотоальбомы. Где-то даже молодой Александр засветился. Ещё не такой хмурый, чем-то очень напоминающий Рому. Ну и Рома… Его тут так много, что наворачиваются слезы.

А вот последняя. Снятая на дешёвую мыльницу, которую он подарил мне на восемнадцать. За день до моего отъезда.

И я вспоминаю тот вечер так ясно, словно он был вчера.

Мы сидим на трубах за гаражами — наше место. Ржавые, тёплые от дневного солнца. Снизу тянет речной тиной и полынью. Рома крутит в пальцах травинку и не смотрит на меня. Рыжая чёлка падает ему на глаза, и мне, как всегда, хочется её убрать.

— Я уезжаю, Ром.

— Знаю. Вся улица знает. Твоя мама Зинке рассказала, а Зинка — всем.

— Я хотела сама.

— Ну вот, сама и сказала.

Он улыбается. Он всегда улыбается, даже когда больно, — у него это получается лучше, чем у меня на сцене.

— И замуж за тебя я не выйду. Прости.

Травинка в его пальцах ломается пополам.

— За этого? За артиста?

— Не знаю. Может быть. Ром, дело не в нём. Дело во мне. Я тут задыхаюсь. Я хочу, чтобы меня видели не только на смотре самодеятельности. Понимаешь?

Он долго молчит. Над рекой кричит какая-то птица.

— Понимаю, Лиска. Ты всегда была слишком хороша для этого города.

— Ты не злишься?

— Злюсь. Немножко. — Он наконец поворачивается, глаза у него мокрые, но он смеётся. — Только ты там без меня пропадёшь. Кто тебе будет текст по ночам подавать? Кто будет врать, что у тебя самая красивая Джульетта?

— Ты не врал.

— Не врал, — соглашается он. — Вот что. Устроюсь где-нибудь, денег подкоплю — и приеду. Хоть грузчиком в твой театр. Буду декорации таскать и смотреть на тебя из-за кулис. Ты даже не заметишь.

— Заметила бы.

— Тогда тем более приеду.

Я засмеялась и толкнула его плечом. Я думала, это шутка. Красивая, грустная шутка, какими он всегда прикрывал то, что болит.

— Ро-о-ома! Домой! — разносится над гаражами голос тёти Светы. Резкий, как удар по жести.

Он вздрагивает. Весь, целиком, как ребёнок, которого застали за чем-то запретным. Спрыгивает с