Босс, разреши мне любить - Тина Рамм
Я больше не могу стоять здесь и дышать одним воздухом с ним, зная, что пять минут назад он ласкал другую.
Выпрямившись, я расправляю плечи, насколько это было возможно в этом объемном свитере.
– Я зайду позже, – говорю, глядя ему прямо в глаза. – Когда Оливия освободится.
Я шагнула в сторону, обогнула Игоря и пошла по коридору. Быстро, почти бежала. Я спиной чувствовала его взгляд, но он не окликнул. Он не бросился вслед, не схватил за руку, не стал ничего объяснять. Игорь просто отпустил меня. И это молчание за его спиной ранило сильнее любых слов.
В раздевалке для персонала я даже не стала смотреть в зеркало. Трясущимися руками я натянула куртку, нахлобучила капюшон, закрывая лицо от чужих взглядов, и вылетела из клуба на улицу.
Мне нужно было бежать. Куда угодно, лишь бы подальше отсюда.
Через час я уже сидела в тамбуре электрички, которая увозила меня в «Тихие Ключи». За окном мелькали серые, облезлые от поздней осени пейзажи, а в голове билась одна и та же, назойливая мысль: надо увольняться.
Я не смогу. Я просто физически не смогу приходить в «Титан», видеть его каждый день, наблюдать, как он снова сошелся с Оливией. Как они будут посылать друг другу двусмысленные взгляды; заниматься сексом за закрытыми дверьми, а потом, как ни в чем не бывало, выходить к сотрудникам.
Я тешила себя жалкими иллюзиями. Думала, что если мы переспим, если я отдамся ему без остатка, он наконец-тоувидитменя. Что в моих прикосновениях он почувствует то, что я чувствовала к нему все эти годы.
Как же жестоко я ошибалась. Я проиграла, даже не успев начать игру. Три года моей тайной преданности разбились о его абсолютное равнодушие. Игорь никогда не посмотрит на меня как-то по-особенному.
Для него я была просто теплым, удобным телом. Способом снять напряжение, разрядиться и забыть. А теперь я снова стала невидимкой. Просто фитнес-тренером Полиной, которая “слишком много себе позволила».
А еще был квартирный вопрос, который теперь повис надо мной дамокловым мечом. К нам в квартиру переехал Виталик. Со всеми своими вещами и уродскими клетчатыми рубашками разных цветов. Мой личный уголок, куда я приходила зализывать раны, превратился в проходной двор и поле битвы. Находиться там было просто невыносимо.
Я достала телефон, открыла калькулятор. Если я уволюсь из «Титана», где работаю не на полную ставку, и сниму хоть какую-нибудь комнату или студию на окраине… Я прикинула расходы. Если ужать себя во всем, если забыть про нормальную еду, про новую одежду, про кофе с подругами и про откладывание денег на черный день… Я потяну. Но это будет существование на грани выживания.
Можно было бы позвонить отцу. Если он не собирается общаться со мной, то я могла бы попросить хотя бы финансовой помощи, пока я не закончу магистратуру. Но тут я картинно представила его лицо, его новую жену, их общую, уютную жизнь, для которой я, дочь из прошлой жизни, всегда буду обузой и напоминанием о ошибках молодости.
Нет. Унижаться я не буду. Никогда.
От этих мыслей стало так тоскливо и душно, что я прижалась лбом к холодному стеклу вагона, закрыв глаза.
Электричка дернулась, замедляя ход. Моя остановка.
Я вышла на платформу, закинула сумку с вещами на пару дней на плечо и зашагала по знакомой дороге. В «Тихих Ключах» уже пахло зимой. Вчерашний дождь ушел, и лужи на обочинах покрылись тонким, хрупким льдом, который приятно хрустел под подошвами кроссовок. Ветер пробирал до костей, щеки мгновенно стали ледяными, но этот холод был блаженен. Он замораживал мысли.
Бабушкин дом я увидела издалека. Это не был какой-нибудь ветхий сарай, каких в этом поселке хватало. Это был добротный, крепкий бревенчатый дом, потемневший от времени, но стоящий на веки вечные. С резными наличниками, с высокой, не протекающей крышей, с крепким крыльцом.
Я поднялась по ступенькам, тяжело дыша, и толкнула не запертую на ключ дверь. В сенях пахло сушеными травами, дровами и чем-то родным, до боли знакомым.
– Бабуль! – крикнула я, стягивая капюшон. – Я приехала!
Из комнаты, гордо выгнув спину и громко топая мягкими лапами по половицам, навстречу мне вышел огромный, пушистый кот Зигфрид. Он не побежал, а именно вышел, с истинно королевским достоинством, поднимая высокий хвост трубой. Кот подошел, громко, требовательно заорал и с разбегу ткнулся мокрым носом мне в руку.
Бабушка назвала этого пушистого засранца в честь принца из «Лебединого озера».
Я опустилась на корточки, уткнулась лицом в его теплую, пахнущую пылью и шерстью шубу, и, наконец-то, позволила себе выдохнуть.
– Полечка? – раздался из глубины дома мягкий, поставленный голос с легким, едва уловимым придыханием.
Я поднялась с корточек. В дверях кухни стояла бабушка. Даже в простом домашнем кардигане из тонкой шерсти она держалась так, словно на ней была балетная пачка: спина идеально прямая, подбородок чуть приподнят, движения плавные и совершенно бесшумные. Десятилетия у станка и на сцене Большого оставили в ней эту королевскую, лебединую грацию навсегда.
На кухне пахло топленым молоком, корицей и яблочной шарлоткой. На столе, покрытом безупречно белой кружевной скатертью, уже стоял заварочный чайник из добротного фаянса и тонкие фарфоровые чашки с золотой каемкой.
Никакого дешевого пластика – бабушка и за чаем наедине со мной сервировала стол, как к приему высокопоставленных гостей. Из гостиной доносились тихие, бархатные ноты: бабушка поставила пластинку с арией из «Травиаты».
– Иди, внучка, садись. Пей чай, пока горячий, – она пододвинула мне тарелку с румяным пирогом. Сама села напротив, изящно сложив руки на коленях. – Рассказывай. Как твои успехи? Клиенты не мучают? А учеба в институте?
Я коротко ответила, глотая обжигающий чай и стараясь, чтобы голос не дрогнул. Рассказывать про Игоря, про Оливию и про то, что мое сердце только что растоптали каблуком, я не могла. Бабушка и так достаточно настрадалась из-за мужчин.
Когда мой отец, ее единственный сын, сбежал к двадцатилетней студентке, бабушка не просто разозлилась – она разорвала с ним всякое общение. Для нее предательство семьи ради мимолетной страсти было страшным, непростительным грехом, и я боялась, что моя история станет для нее еще одним ударом.
– А как мама? – осторожно спросила бабушка, отламывая крошечный кусочек пирога. Отношения с моей матерью у них не сложились, но бабушка всегда соблюдала вежливый, аристократичный нейтралитет.
Я замялась, теребя ручку чашки.
– У мамы... все хорошо. К нам переехал Виталик.