Переломный момент - Мэдс Рафферти

И это пугает до смерти.

Поднявшись на ноги, я стараюсь отойти как можно дальше — насколько позволяют те три шага, что мы успели расчистить. Перебираю коробку с бейсбольными принадлежностями, как вдруг кто-то вырывает у меня из рук варежку. Вскрикнув от неожиданности, я оборачиваюсь и вижу глаза Грейсона: в них застыла такая бескрайняя тоска, что на миг лишаюсь дара речи.

— Грейсон?

Вопрос выводит его из оцепенения. Грейсон всовывает варежку мне обратно в руку.

— Сожги ее, — отрезает он.

Пораженная внезапной яростью в голосе, я часто моргаю и отступаю на шаг.

— Простите?

— Сожги, выброси, плевать. Просто избавься от нее.

Бросив напоследок эти слова, он пулей вылетает не только из комнаты, но и из дома. Входная дверь с грохотом захлопывается, оставляя меня в огромном особняке Грейсона Кроуфорда наедине с недоумением.

Поиск

Вопрос: Подвержены ли спортсмены перепадам настроения?

Ответ: Да, спортсмены подвержены перепадам настроения и проблемам с психическим здоровьем. Более того, у спортсменов повышен риск развития психических расстройств. Исследование, проведенное в 2019 году, показало, что 35 % спортсменов высшей лиги страдают от проблем с психическим здоровьем. Среди наиболее распространенных проблем — выгорание, депрессия и тревожность, вызванные соревновательным и стрессовым характером работы.

— Он просто сбежал? — спрашивает Лайла, и лицо в точности повторяет мое недоумение. Мы сидим в «Тотти», любимом баре в центре, и потягиваем розовые коктейли.

В памяти всплывает лицо Грейсона, искаженное гневом с привкусом отчаяния.

— Хлопнул входной дверью и не возвращался до конца дня.

— И что ты в итоге делала?

Я пожимаю плечами, лениво водя пальцем по кромке бокала.

— Приводила в порядок график. В конце концов он прислал на почту все необходимое.

Лайла предостерегающе поднимает ладонь.

— Он написал уже после того, как ушел?

Я коротко киваю и делаю внушительный глоток. Сладость взрывается на языке, перемешиваясь с обжигающей водкой.

— Сперва я разволновалась, но потом, честно говоря, разозлилась. Шел первый рабочий день, а начальник просто взял и смылся, но...

— Но это довольно мило — прислать по почте все необходимое, — договаривает Лайла.

— Да, — я оглядываюсь по сторонам: многостраничное соглашение о неразглашении висит дамокловым мечом, так что я перехожу на шепот. — Я узнала, что он уволил повара. И не одного, а шестерых. Весь день связывалась с диетологом команды и выясняла, что именно нужно готовить, потому что, судя по содержимому холодильника, этот человек вообще вряд ли питается.

— Зачем нанимать поваров одного за другим, если в итоге все равно выставляешь их за дверь?

— Думаю, их находит Люси, агент. Чует сердце, узнай она, что в доме уже несколько недель никто не готовит, была бы в ярости, — я бросаю на Лайлу выразительный взгляд поверх бокала. — С этой женщиной шутки плохи.

— Может, стоит все рассказать и просто нанять профи? Ты ведь не обязана кулинарить, верно? — спрашивает подруга и делает крошечный глоток.

С местными коктейлями нужно держать ухо востро. На вкус — чистый сок, который глушишь, не в силах остановиться. В одну минуту ты весело хохочешь, а в следующую — земля уходит из-под ног и комната пускается в пляс. Завсегдатаев видно по походке: новички шатаются гораздо сильнее.

Я склоняю голову.

— Могла бы, но интуиция подсказывает: он их уволил не просто так. К тому же платит столько, что я готова быть и ассистентом, и горничной, и водителем, и личным шеф-поваром в одном флаконе. А когда его нет дома, все равно особо нечем заняться.

— Немудрено, что за работу так много платят. Твой босс — просто ходячая катастрофа, Бел.

— Даже не представляешь, — едва слышно бормочу я.

Я, конечно, отправила туманный мем с кроликами, но это был единственный намек на утреннее происшествие в доме. И дело даже не в соглашении о неразглашении — уверена, что Лайла никогда ничего не сольет прессе; она скорее руку себе отсечет, чем ранит чьи-то чувства. Тут скорее виноват тот взгляд, который омрачил лицо Грейсона, когда я рассказала о случившемся. Не просто смущение, но и тень стыда, а если называть вещи своими именами — горечь поражения.

Понятия не имею, что с ним творится, да и не считаю, что это мое дело, но Грейсону ни к чему ассистентка, судачащая за спиной о том, как аукаются ему нынешние проблемы. Раз уж платит за то, чтобы я облегчала ему жизнь, именно этим и стоит заняться.

Грейсону нужен кто-то, способный снять хотя бы часть непосильного груза с плеч.

— Я его ассистентка. Моя работа — упрощать жизнь, и, похоже, помощь нужна как никогда.

Лайла тянется через высокий барный стол и сжимает мою ладонь.

— А о тебе-то кто позаботится, Белла?

Губы сжимаются в узкую полоску, а затем я натягиваю приторно-сладкую улыбку.

— Я сама.

Всегда сама.

Отмахнувшись от того, что Лайла собирается сказать, я быстро меняю тему.

— Из Берлина новости есть?

Ее плечи едва заметно напрягаются.

— Пока нет. Думаю, пора перестать надеяться.

— Не стану учить, на что надеяться, — ты и так нахлебалась разочарований, — но сама верить не перестану. За нас обеих.

В ее голубых глазах закипают слезы.

— Спасибо, Бел, — глухо произносит она.

— Что ж, раз девичник все равно превратился в сплошной фестиваль душевного надрыва... — отбросив всякую осторожность, я подношу бокал к губам и одним махом опрокидываю в себя остатки коктейля. — У мамы рак, форма слишком агрессивная для химиотерапии. Я съезжаю с квартиры и возвращаюсь к ней, чтобы побыть вместе.

Танцующие на лице Лайлы блики свечи выхватывают застывший ужас. Я благодарна полумраку — и Лайла, несомненно, тоже, потому что в ее глазах мгновенно вскипают слезы.

— Не знаю, что сказать.

— Я тоже.

— Я могу чем-то помочь?

— Вряд ли тут кто-то в силах помочь, раз даже современная медицина бессильна.

К моему изумлению, Лайла залпом допивает напиток.

— Жизнь та еще сука.

— И не говори.

Она качает головой; густой румянец на щеках точь-в-точь под стать огненным волосам.

— Как так вышло, что лекарства бессильны? Почему кажется, будто мы топчемся на месте? Почему медицина в такой глубокой заднице и какого, спрашивается, черта на дворе две тысячи двадцать пятый год, а нам все еще втирают, будто эндометриозом страдают якобы всего десять процентов женщин, хотя у каждой второй знакомой либо эндо, либо поликистоз?

— Ты знаешь, что я об этом думаю, — отзываюсь я.

В тот самый день, когда начались первые месячные, матка объявила мне войну: тогда-то и пошел бесконечный круг из врачей, пичкающих меня противозачаточными и парацетамолом. Небольшой