Деревенская история - Яра Славцева

В тот день я поняла две вещи.

Во-первых, если человек уходит в отпуск с таким лицом, будто его не отпускают отдыхать, а выпускают по амнистии, значит, он действительно устал.

А во-вторых, не надо было мне на радостях обещать диспетчеру Лидке, что за месяц в деревне я «перезагружусь, высплюсь, подышу воздухом и вернусь новым человеком».

Потому что новым человеком я стала ещё на автовокзале, когда в одной руке у меня был чемодан, в другой — переноска с котом Фунтиком, а на плече — сумка с кастрюлей, банкой малинового варенья, двумя халатами и почему-то разводным ключом.

Откуда в моих вещах взялся разводной ключ, я не знала. Но, учитывая мою жизнь, не удивлялась. У меня и не такое заводилось.

— Женщина, это ваше? — окликнул меня водитель автобуса, потрясая детским резиновым сапогом.

— Нет, — честно ответила я. — Но если никто не признается, я заберу. В хозяйстве всё пригодится.

Водитель посмотрел на меня долгим взглядом человека, который за годы работы видел разное, но до сих пор не определился, считать ли это нормой.

— Вы в Берёзовку?

— Туда. Если автобус доедет и не развалится.

— Автобус доедет, — обиделся он. — Вот пассажиры не факт.

Я кивнула с уважением. Наш человек. Сразу видно — с юмором и с жизненным опытом.

Берёзовка ждала меня домом покойной тётки Зины, старым садом, заросшим двором, огородом, который, если верить соседке тёте Нине, «ещё можно поднять, если с умом и без лени», и целым месяцем тишины.

Тишину я особенно ценила.

В городской скорой тишина случалась только в двух случаях: либо сломалась связь, либо все уже умерли морально и не могли разговаривать.

Поэтому я ехала в деревню как в санаторий. Пусть без процедур, зато с яблонями, колодцем, баней и отсутствием заведующей, которая умела произносить фразу «Верочка, это срочно» так, что у человека начинали дёргаться оба глаза и левая пятка.

Автобус тронулся, заскрипел, кашлянул и, вопреки опасениям, не развалился.

Фунтик в переноске молчал с видом оскорблённого графа, сосланного в глушь за убеждения.

— Потерпи, — сказала я ему. — Там тебе будет мышиный all inclusive.

Фунтик не поверил.

Через полтора часа мы прибыли.

Я сошла на остановке, вдохнула тёплый воздух, в котором было намешано всё лучшее сразу: пыль, трава, нагретые доски, речка, дым от чьей-то бани и далёкий запах навоза. И, как нормальный уставший человек, чуть не прослезилась.

— Ну здравствуй, Берёзовка, — сказала я.

— Мяу, — мрачно ответил Фунтик из переноски.

— И тебе здравствуй.

До тёткиного дома было идти минут десять. Я пошла по знакомой улице, щурясь на солнце, и уже через три минуты поняла, что деревня вовсе не собирается давать мне отдыхать спокойно.

Потому что впереди кто-то вопил.

Не просто кричал, а с чувством, с надрывом, с отчаянием человека, чья жизнь только что пошла под откос.

Я ускорила шаг.

За забором справа раздавались детские голоса, собачий лай, кудахтанье и один женский крик, в котором ясно читалось:

«Я вас всех переживу, но сначала убью».

Я подхватила переноску, чемодан и сумку так, будто тренировалась к олимпийскому рывку, и свернула к калитке.

Картина была достойна кисти художника и психиатра одновременно.

Посреди двора на бочке стоял мальчишка лет десяти.

На яблоне, в развилке, сидела белая коза.

Под яблоней бегала женщина в халате и кричала:

— Митька, снимай её!

Рядом надрывался маленький рыжий пёс.

А с соседнего забора за всем этим, как театральные критики, наблюдали две курицы.

Я поставила вещи и спросила первое, что пришло в голову:

— А давно она там?

Женщина обернулась ко мне так, будто я была не прохожей, а бригадой спасателей, которую она вызывала молитвами.

— С утра!

— Коза?

— Да Митька! Коза с обеда!

Мальчишка на бочке возмущённо подпрыгнул:

— Я не виноват! Она сама!

— Они все сами, — философски заметила я и шагнула во двор. — Так, спокойно. Сейчас разберёмся.

— А вы кто? — подозрительно спросила женщина.

— Я Вера. Племянница Зины Лунёвой.

— А-а-а! — тут же просияла она. — Так вы наша новая! Ой, слава богу. А то я уж думала, городская, бесполезная.

Я даже обижаться не стала. Во-первых, справедливо. Во-вторых, не до того.

Подошла ближе, прищурилась на козу.

Коза смотрела сверху с видом царицы, сосланной к низшим существам.

— Как она туда попала? — спросила я.

— За капустой полезла, — мрачно сказал мальчишка.

— На яблоню?

— Сначала на сарай. Потом на навес. Потом на ветку. У нас Люська целеустремлённая.

— Это не коза, а альпинистка, — пробормотала я. — Ладно. Верёвка есть?

— Есть! — обрадовалась женщина и бросилась в сарай.

Я перевела взгляд на мальчишку.

— Тебя как зовут, покоритель бочек?

— Митька.

— Слезай.

— Я не могу.

— Почему?

— Боюсь.

— Чего именно? Высоты или матери?

— Сейчас уже матери.

— Разумно, — согласилась я.

В этот момент за калиткой послышался мужской голос:

— Что тут опять случилось?

Голос был такой, каким обычно разговаривают люди, давно привыкшие к чужим катастрофам и уже не верящие, что кто-то способен жить тихо.

Я обернулась.

У калитки стоял высокий мужчина в форме участкового, хмурый, загорелый, с таким лицом, будто ему в жизни хронически недодавали покоя. Взгляд у него был цепкий, внимательный и немного усталый.

Он окинул двор, козу на яблоне, мальчишку на бочке, меня, чемодан, кота в переноске, собаку, куриц — и, кажется, на секунду внутренне сдался.

— Я уехал на вызов на двадцать минут, — сказал он в пространство. — На двадцать. Почему каждый раз…

— Вы кто? — спросила я.

Он перевёл взгляд на меня.

— Участковый Савельев. А вы?

— Вера Лунёва. Я вообще мимо шла.

— Уже вижу, как мимо.

Тон у него был не грубый, но такой… с поддёвкой. Словно он заранее предполагал, что я сейчас тоже добавлю ему работы.

А я этого очень не любила. Когда мужчина смотрит на тебя так, будто ты не женщина, а внеплановое происшествие.

— Если вы пришли философствовать, — сладко сказала я, — то коза сама не снимется.

Он вскинул бровь.

— А вы, значит, специалист по козам?

— Я фельдшер.

— Это, конечно, многое объясняет, но не всё.

— Например?

— Например, почему вы уже командуете в чужом дворе.

Я прищурилась.

Нет, красивый. Даже слишком. Но с характером у товарища наблюдались явные осложнения.

— Потому что пока вы стояли у калитки и изображали государственную задумчивость, я уже искала верёвку.

Женщина с верёвкой выскочила как раз вовремя, чтобы услышать последние слова, охнула и шепнула:

— Ой,