Прости меня, отец - Катерина Сент-Клер

Он ничего не говорит, только пристально смотрит с нечитаемым выражением.

Мне на глаза вновь попадается его фингал, все его лицо выражает усталость. Он выглядит измотанным – утомленным той битвой, которую ведет сам с собой и с миром вокруг. И вот я здесь, разрываюсь между желанием протянуть руку и коснуться его, чтобы утешить боль, которую вижу так ясно, и злостью, кипящей во мне. Злостью на него, на себя и на чертово положение, в котором мы оказались.

Ему обязательно смотреть на меня вот так? Все контролировать даже тогда, когда он на пределе? То, как он пытается защитить меня, в то же время держа на расстоянии, как будто это должно сделать все проще, сводит с ума. Как будто из-за этого я стану меньше винить себя за то, что стала черт-те чем.

Я хочу ненавидеть его за то, что он заставляет меня чувствовать, за то, что позволил подойти только затем, чтобы снова оттолкнуть. Но я не могу. Вместо этого я чувствую только переплетенные нити вины и желания, опутавшие мое сердце так крепко, что тяжело дышать. Было бы проще, если бы я могла взять и отпустить, взять и уйти от этого мужчины, который все равно никогда не будет по-настоящему моим, который принадлежит чему-то большему, чем я когда-либо могла бы стать.

Но вот она я, сижу рядом с ним, словно притягиваемая гравитацией. Его истощение, его ссадины, его тяготы – всего этого слишком много, однако я не могу отвести взгляд. Я дорожу им сильнее, чем готова признать, и это ужасает меня. Потому что я знаю: неважно, как сильно я могу желать его – я никогда не получу его полностью. Я никогда не буду той, кого он предпочтет всему. Я всегда буду второй после Бога, после его обетов и жизни, которую он поклялся вести.

Может быть, это и больнее всего. Знать, что он всегда будет недостижим, неважно, как близки мы будем, между нами всегда будет эта преграда. Я чувствую напряжение, которое искрит между нами, несказанные слова, которые тяжело висят в воздухе. Я хочу протянуть руку, прижать пальцы к синяку на его лице, чтобы показать: мне не все равно, даже если я не должна. Но я не делаю этого. Потому что боюсь того, что может произойти, если я это сделаю.

И вместо этого я сижу, веду безмолвную войну внутри себя, желая его и ненавидя себя за это. Я не могу не спрашивать себя: ведет ли он то же сражение? Чувствует ли он то же притяжение, то же томление, ту же вину? Или он уже смирился с этим, отдал себя жизни, которую выбрал, даже если это значило оставить меня позади.

Мысль заставляет мою грудь сжаться от острой и внезапной боли.

Я вздыхаю и поддаюсь желанию быть ближе к нему. Я тяну руку, и мои пальцы скользят по синяку вокруг его глаза. Он слегка дергается и сжимает мое запястье с неожиданной силой.

Я бросаю взгляд на его стиснутые пальцы, но не пытаюсь вырваться.

– Как много ты выпил сегодня?

– Много, – смягчившись, признает он. – После того что случилось в церкви, это показалось… необходимым.

Он наклоняется ближе, его дыхание согревает мои губы.

– А что насчет тебя? Я думал, ты больше не пьешь? – он смотрит в мои глаза, чуть приоткрыв рот, и ждет ответа.

– Я выпила, – шепчу я. – Но это тоже показалось необходимым после того, как ты облизал меня всю и явно пожалел об этом, когда мы закончили. Я не могла выносить стыда, написанного на твоем лице, Роман.

Я слишком устала, чтобы лукавить. Не знаю, как долго он еще сможет игнорировать меня. Я уже начала привыкать к мысли о том, что это не может продолжаться.

Лицо Романа каменеет.

– Поэтому ты позволила ему прикоснуться к себе? Ты хотела убедить себя, что удовольствуешься кем-то другим? – он отпускает мое запястье и тянется, чтобы притронуться ко мне.

Я останавливаю его, крепко хватая за предплечье:

– Может быть, мне просто хотелось взять его член в рот.

Едва эти слова слетают с моих губ, я вижу всполох ярости, быстро превращающейся в нечто более простое и властное.

– Хорошо, – шепчет Роман, зарываясь пальцами в мои волосы и наклоняя голову к своим коленям. – Хочешь подавиться чем-то сегодня? – он бросает взгляд на заметную выпуклость в штанах. – Пусть будет так. Мне надоело быть нежным с тобой.

Я пытаюсь поднять голову, но его пальцы сжимаются, удерживая меня на месте.

– Ты так хотела попробовать Луку, – шипит Роман. – Боишься, что не справишься с настоящим мужчиной? – ядовито насмехается он.

– Едва ли, – шепчу я, посмев его провоцировать. – Мне просто интересно, твоя смазка такая же сладкая, как у Луки?

Грубый собственнический рык раздается из глубины его горла. Он дергает меня за волосы так сильно, что с губ срывается резкий всхлип, а глаза слезятся от боли.

– Если я еще раз услышу, как ты произносишь имя этого ублюдка, ты об этом пожалеешь, – он бросает взгляд на свои штаны; напряжение между нами ощутимо. – А теперь дай мне почувствовать эти прекрасные губы.

Я бросаю взгляд на очертания толстого напряженного члена под тканью его брюк и тяжело сглатываю, чувствуя, как его пальцы слегка расслабляются, когда я наклоняюсь ниже. Я вожусь с пуговицей на ширинке и стягиваю брюки достаточно, чтобы обнажить его боксеры. Мои губы скользят по его длине, чувствуя тепло тела даже сквозь ткань, я теряюсь в пьянящем тумане желания, когда слышу его низкий стон. Я провожу языком по низу его живота, чувствуя солоноватую кожу, и оставляю дорожку поцелуев вверх по жестким мышцам.

Роман смотрит на меня заинтересованно, когда я слегка вбираю его кожу и нежно посасываю перед тем, как прикусить ровно настолько, чтобы оставить небольшой синяк.

– Твою мать, – стонет Роман, сжимая мои волосы сильнее и оттягивая голову назад. Лукавая улыбка кривит мои губы, когда он смотрит на меня сверху вниз.

– Ты думаешь, это смешно?

Я не могу сдержаться и ухмыляюсь шире, но, когда он спускает боксеры, моя улыбка дрожит из-за открывшегося вида. Роман обхватывает ладонью свой член, двигается медленно и нарочито. Я наблюдаю за ним, дыхание сбивается, когда я осознаю его размер.

У него больше, чем у любого мужчины, с которым я встречалась, настолько,