Кошмар у Врат - Скарлетт Сент-Клэр

Я придвинулась ближе, положив голову ему на грудь, и он обвил меня рукой. Его вторая ладонь накрыла мою.

— Так нормально? — спросил он.

В его голосе сквозило легкое придыхание, словно эти слова вырвались из какого-то неведомого ему самому уголка его души.

— Да, — ответила я, сделав паузу, прежде чем прошептать: — Спасибо.

Он ничего не сказал, но я почувствовала, как под моей щекой напряглись его мышцы, воздвигая стену между ним и моей благодарностью.

Я словно услышала непроизнесенные слова:

«Не благодари меня.»

Эти слова он говорил уже сотни раз.

«Я не просто так это говорю», — ответила я однажды, прекрасно понимая, что в нашем мире это выражение почти не имеет веса. Всю жизнь нас учили выражать благодарность — родителям, церкви, Богу. Но ни один из них не дал мне и толики того, что дал Захария.

«Я знаю, но мне это не нужно. Только не от тебя.»

Я не понимала этого ни тогда, ни сейчас, но мне все равно казалось важным это сказать.

Тепло Захария сняло напряжение в моем теле. Я сильнее прижала ладонь к его груди, чтобы чувствовать биение его сердца, и расслабилась в его объятиях. Глаза налились свинцом.

— Кассиус нашел Тори?

— Нашел, — подтвердил Захария.

— Он никогда никому не причинял вреда, — прошептала я.

Я слишком устала.

— Дело было не во вреде, — сказал Захария. — Дело в том, что он говорил.

— Да все же знают, что он нес полную ахинею, — возразила я.

Я ожидала, что он согласится, но даже в его молчании чувствовались сомнения.

— Захария? — я подняла голову, чтобы посмотреть на него, хотя в темноте было трудно разглядеть выражение его лица.

— Возможно, это вовсе не ахинея, — произнес он.

— О чем ты?

Вместо ответа Захария зарылся пальцами в мои волосы, как он часто делал.

— Ни о чем, — сказал он, убирая руку и забирая свое тепло. — Спи, Лилит.

Его голос изменился. Он снова спрятался в свою ледяную раковину. Я просто не понимала почему. Я придвинулась ближе, пытаясь вернуть хоть немного тепла, и испытала облегчение, когда он обнял меня крепче. Но при этом я все равно чувствовала дистанцию между нами, словно наши тела состояли из неровных краев, которые никак не состыковывались.

Мы больше не подходили друг другу.

***

Я волочила ноги по пыльной земле, дюйм за дюймом продвигаясь сквозь кромешную тьму пещеры. Позади меня ревела пустыня, оплакивая мои кости. Это место едва ли можно было назвать убежищем. Я променяла режущий песок на острые камни. Тело кровоточило. В воздухе витал слабый запах серы. Я едва дышала, боясь наполнить легкие темными миазмами, обитающими в этих высоких пещерах, и все же продолжала идти.

Чем глубже я спускалась, тем холоднее становилось. Меня трясло так сильно, что казалось, будто вибрирует сама земля. И все же я шла вперед, перелезая через зубчатые сталагмиты и протискиваясь в узкие щели скальных образований, преграждавших мне путь… к чему именно, я не знала.

Но здесь что-то было. И оно звало меня.

Она звала меня.

Ее слова, подобно холодным порывам воздуха, скользили по позвоночнику, заставляя содрогаться.

«О Мать извечной Тьмы,

Богиня достойная поклонения!

Укройся мраком, словно смертным саваном.

Низойди в чертоги багряных пещер,

Где корни сплелись в неразрывные узлы.

Из чаши Грааля испей сладостный нектар:

Священную кровь, смертоносный яд

И блаженное безумие ночи.

Разбуди пламя священное!

Восстань и обрушь свой гнев!

И пусть твой вечный вопль страданий и ярости сотрясет небеса!

Разбей оковы, что держат тебя,

И сокруши врата заточения!»

Я сделала шаг и почувствовала, как что-то коснулось моей лодыжки. Будто я задела ветку или прутик, а может, пнула камень. Я продолжила путь и почувствовала это снова, уже выше. Я потянулась, чтобы смахнуть это с ноги, как вдруг что-то вцепилось в мою руку, и холодная, склизкая змея обвилась вокруг моего предплечья. Я вскрикнула, хватая тварь. Ее ядовитые клыки рвали мою кожу, когда я отдирала ее от себя и швыряла во тьму.

Я пошатнулась, прижимая руку к груди, а затем рухнула на землю, парализованная обжигающей болью. Она зажгла мою кровь, разрывая на части все внутри.

А затем я снова почувствовала, как змеиные клыки вонзаются в кожу. Тварь вернулась, и моя боль сменилась яростью. Пальцы скользнули по краю лежащего рядом камня, и я схватила его. Подняв камень над головой, я обрушила его на змею, дробя ее в кровавое месиво снова, и снова, и снова.

Она извивалась в агонии от каждого удара, но я не могла остановиться. Не могла. Я больше не была привязана к своему телу; я стояла вне себя, словно дух, отбросивший все человеческое.

В последний удар я вложила всю свою силу, и мои руки задрожали от отдачи. Я выпустила камень, оставив его лежать на изувеченной твари, и откинулась назад. Я дышала короткими, судорожными вдохами, пот градом катился по телу, руки ныли.

У меня все, блядь, ныло от боли.

Перед глазами все поплыло, и внезапно кровавые останки змеи исчезли.

Я заняла ее место, а глубоко в моей груди торчал сияющий золотом клинок.

***

Я проснулась с громким вздохом, резко садясь и хватаясь за грудь. Я жадно глотала воздух, словно мне только что впервые подарили жизнь. Легкие горели, сердце бешено колотилось, а все тело болело.

Я перекатилась на бок, включила лампу и открыла ящик прикроватной тумбочки, наполовину ожидая, что клинок все еще там, несмотря на то, что я своими руками швырнула его в канал.

Меня окатило холодной волной облегчения, когда я обнаружила там лишь спутанный клубок зарядных кабелей.

Я захлопнула ящик и зарылась пальцами во все еще влажные волосы. Захария ушел.

Интересно, во сколько он ушел.

Поднявшись на ноги, я потянулась за телефоном, чтобы посмотреть время, и тут же вспомнила, что у меня его больше нет. В животе похолодело при мысли о том, что у Лиска теперь есть доступ к моим сообщениям. Они не были какими-то сверхкомпрометирующими, хотя наша с Захарией переписка всегда носила флиртующий характер. Если архиепископ решит показать их отцу, мне придется изрядно попотеть, доказывая, что между нами ничего нет.

Слава яйцам, я никогда не отправляла обнаженные фото.

По крайней мере, с этого телефона.

И уж точно не Захарии. Хотя после прошлой ночи я не могла утверждать, что он никогда не видел меня голой. И неважно, что это не имело никакого отношения к сексу. Если мой отец узнает,