Имя на ее губах - Любвизар
Элия выдохнула — рвано, тяжело. Шкура взмокла, а сердце молотило в ребра, будто скаженное. В башке была сплошная пустыня, она его не помнила! Да только мясо помнило. Мясо помнило его тяжесть, его загребущие ладони, его губы. Мясо рвалось к нему так, как рвутся из воды, когда легкие уже разрывает от гнили.
Свалилась обратно, попыталась провалиться в сон — хрен там. Лежала, уставившись в потолок, а осколок колотился на груди, ровно второе сердце. И чуяла она не одного Светлого. Дамиан тоже был там. Где-то у себя в кручах, и его жила била иначе — не сухим расчетом, а дурным, палящим жаром. Он сгребал её всю, сразу, без остатка, как сухую траву в костер.
Элия сдернула ноги и выкатилась на крыльцо. Ночной дух обжег лицо холодом — хоть немного отпустило. Торчала в темноте, зыркая на звезды, которые сегодня пробились через городскую гарь. Дышала через силу, да только камень на шее и не думал остывать.
Сорвала его через голову, ляпнула на ладонь. Огрызок со спичечную головку, а в темноте тлел тусклым, въедливым светом, подсвечивая её сжатые губы. Элия зыркала на него и понимала: это часть той хрени, что она вывернула из пещеры. Часть того, чё отдала. И теперь стекляшка возвращала долги — не байки для башки, а ту дикую, нутряную правду, что живет в мясе и костях.
Вернулась в хату, свалилась на тряпки. На этот раз засунула осколок под подушку, чтоб не касался шкуры. Да разве от этого спасешься? Жар пер из самого нутра, из живота, поднимался к горлу и затапливал тело горячей водой. Она чуяла их ладони. Обоих. В одну минуту. Каллисто держал её за талию — властно, уверенно, словно по праву. Дамиан впивался губами в шею — жадно, с дурной тоской, будто боялся, что она сейчас растает, как дым.
Элия зажала рот кулаком, чтобы не высечь ни звука — Тобиас за стеной спал. Корчилась в темноте и чуяла, как мясо отвечает на то, чё башка перечеркнула. Спина выгибалась дугой, пальцы впивались в дрянное одеяло, дыхание сбивалось на хрип.
Клешнями к себе не прикасалась — не могла, слишком тошно бы стало. Да дала себе прочувствовать. Дала их ладоням гулять по шкуре, пусть даже только в своей дурной башке. Сколько это тянулось — хрен его знает. Может, минуту, может, до вторых петухов. А когда отпустило, она лежала мокрая, дрожащая, а осколок под подушкой стал холодным и мертвым, как обычный булыжник.
Наутро встала разбитая, будто по ней бревна таскали. Тобиас зыркнул на её серую харю, спросил, чё стряслось, да она отмахнулась — мол, сны дурные снились. Настаивать он не стал: нацедил ей кипятку и свалил в лечилку.
Элия села к столу, выудила стекляшку. Тёплая. Всегда тёплая. Крутила её в пальцах и думала про эту ночь. Что за бесовщина — наваждение, магия или дурной чад? Да только зарок себе дала: хрен они больше пролезут. Не будет она игрушкой в их клешнях, пусть даже мясо от них и заходится.
Попробовала избавиться. Сунула осколок в ящик стола, задвинула до треска. Через час не выдержала, выдрала обратно. Швырнула в печку — да пламени этот камень был что об стену горох. Поперла к речке, замахнулась, чтоб утопить в мутной воде — и не смогла. Пальцы сжались в судороге, не разжались.
Вернулась в каморку, села, сжимая камень в кулаке. Он пульсировал. Он был живым. Частью её самой. Она слишком долго носила эту дрянь внутри, чтобы теперь просто выплюнуть. Отдала ему память, отдала силу — и теперь он возвращал ей то, о чём она не просила.
Вечером приплелся Марк. Притащил краюху хлеба да сыру кусок, сел напротив, зыркая, как она крутит стекляшку.
— Чё за дрянь? — выцедил он.
— Подарок, — отрезала Элия. — От тех двоих.
— От Зверей?
— От Светлого с Темным. Прислали, чтоб не забывала.
Марк уставился на камень тяжелым, въедливым взглядом.
— Он живой, — выдохнул он. — Чуешь?
— А ты чуешь?
— Дышит он. Как сердце. Магия это. Настоящая, не из книжек.
Элия промолчала. Не стала плести про ночной чад — за такое языки отрезают, да и тошно калякать о подобном.
— Чё с ним делать-то? — спросила.
— Носи, — отрезал Марк. — Если он из тебя выдран, хрен ты от него избавишься. Это как ногу оттяпать: отрезать-то отрежешь, да только калекой останешься.
Свалил. Элия осталась одна в темноте. А в башке опять зазвучали их голоса — не слова, а сухие интонации. Каллисто — ровный, ледяной, держит всё в кулаке. Дамиан — хриплый, горячий, упертый.
Она снова накинула шнурок на шею. Камень лег на грудь и сходу согрелся от её шкуры. Тепло поперло по жилам — и утешение, и пытка в один замес.
Ночью жар опять ударил в башку. Да на этот раз Элия даже дергаться не стала. Лежала в темноте и дала себе сгореть. Не знала, правильно это или плохо все пойдет, не знала, чё завтра будет. Да соображала одно: не переломить ей этого.
Закрыла глаза и вытащила из темноты их рожи — Светлого с его ледяными шарами и Темного с цыганской чуприной и горячими губами. Башка их не помнила, да мясо помнило. И этого хватало, чтоб шкура горела синим пламенем.
Забылась сном только под утро, когда камень наконец остыл. И приснились они ей — не пацанами на горе, а двумя мужиками, что стояли по обе стороны, сжав её клешни в своих. Не резались. Не лаялись. Просто торчали рядом.
А проснулась Элия с мыслью, которую даже вслух выговорить было страшно. Захотела она их. Обоих. И эта сухая, дурная правда была страшнее любой войны.
Глава 18
Прошло три дня. Элия почти не спала. Каждую ночь осколок наливался жаром, и каждую ночь она корчилась в темноте, чуя их руки на своей шкуре, их дыхание на шее, их дурную страсть, которая перла через камень, как вода через драную ветошь. Сама к себе клешнями не прикасалась. Просто давала этому быть. Да только к утреннему свету выкатывалась из каморки выжатая, как старая тряпка, и Тобиас начал срисовывать неладное.
— Ты ж не жрешь ни шиша, — выцедил он однажды за пайкой. — Не спишь. Зыркаешь в глухую стену, будто там черти пляшут. Чё стряслось?
—