Доктор-пышка. Куплена драконом - Лина Калина

Победа!

— Погаси, — коротко бросает он.

Подчиняюсь, и магия развеивается.

— Теперь начнём настоящую тренировку.

— То есть то, что я чуть не умерла, это у нас был разогрев?

Улыбки на его лице нет, но в серо-голубых глазах пляшут смешинки веселья. Кнаэр даже не даёт мне отдышаться, сразу муштрует:

— Магию держи так. Нет, не так. Плечо гуляет. Повернись. Стойку ровнее.

Его команды сыплются одна за другой, словно он нарочно проверяет, выдержу ли я этот шквал:

— Огонь меньше. Теперь больше. Быстрее, Софарина!

Я моргаю, уже не зная, что хуже: бежать круги или выполнять его команды, которые сыплются одна за другой.

— Уже лучше, — комментирует блондин, но тут же холодно добавляет: — Но всё равно недостаточно. Огонь должен безоговорочно слушаться тебя.

Он оказывается у меня за спиной. Ладони жёстко накрывают мои руки, пальцы уверенно разворачивают запястья. Я почти не слышу слов про стойку, слишком близко его дыхание.

Блондин снова поправляет мои руки. Его дыхание щекочет шею, и пламя в ладонях подчиняется не мне, а ему — вспыхивает ярче, будто мой огонь давно выбрал себе хозяина.

— Дыши ровно, — говорит он низко. — Магия не терпит хаоса.

— Вы... отвлекаете… — жалобно выдыхаю я.

Пытаюсь сосредоточиться, но слышу лишь гул крови в висках. Пламя дрожит, словно разделяет моё смятение. Стоит блондину чуть сильнее сжать запястья — и огненный шар срывается, летит вперёд и с гулким ударом врезается в тренировочное чучело. Ткань загорается мгновенно, пламя жадно пожирает солому.

— Ой! — вырывается.

Я же туда не целилась!

— Хорошо. На сегодня хватит.

Тренировка едва закончилась, а я уже снова в тронном зале. Высокие колонны, витражи, ковры — а я на табуретке у ног кнаэра. Люди и драконы тянутся один за другим: кто жалуется на налоги, кто просит помощи у дозорных, кто вымаливает прощение.

Кнаэр сидит с каменным лицом; его голос звучит чётко и хладнокровно, а я стараюсь не клевать носом и не шевелиться. Не хватало ещё привлечь внимание — а то защитные огненные сферы взбесятся. Блондин до сих пор не простил мне тот ковёр.

Когда приём, наконец, заканчивается, я с облегчением сбегаю в лечебницу. Здесь всё привычно: хромые дозорные, ожоги, вывихи, крики «доктор, помогите». Я снова становлюсь собой — не подопечной кнаэра, а врачом. Пусть и в чужом мире.

Неделя ускользает незаметно. Я всё так же бегаю между лечебницей и тренировочной площадкой, между пациентами и огненными шарами. Но кое-что меняется: огонь начинает слушаться. Я уже держу ровную «свечу», а иногда даже маленький шарик, и он больше не улетает сам в чучело.

На тренировке в очередной раз сжимаю пальцы, сосредоточенно бормочу руны, которым меня обучил блондин, и вдруг ладонь обжигает жаром. Между пальцами рождается настоящий шар огня — яркий, живой, с хвостиком искр, который легко подчиняется мне. Я перекатываю его по ладони; он повисает на пальцах и исчезает.

Блондинчик хлопает в ладоши и торжественно объявляет:

— Поздравляю, доктор, ваша концентрация идеальна. Теперь в моём городе ничего не сгорит.

Я довольно улыбаюсь. На душе светло, будто я снова на экзамене, который наконец-то сдала.

Спешу в лечебницу. День пролетает незаметно. Вечером, когда я откладываю стопку отчётов, которыми снова нагрузил доктор Вирес, в помещение влетает чумазый мальчишка.

— Доктор, доктор! — кричит он, завидев меня. — Вот, вам просили передать.

Мальчишка впихивает мне какую-то коробку.

— А кто? — спрашиваю, но он уже убегает.

Коробка лёгкая, обёрнута в грубую бумагу, пахнет улицей и пылью. Осторожно открываю. Внутри изысканное пирожное: крем цвета топлёного молока, карамельная розочка, даже золотистая крошка по краям. Узнаю стиль одного упрямого кнаэра.

И записка: «Не привыкни».

Поздно, дракон. Уже привыкла. Зажимаю бумажку между пальцами, невольно чувствую запах карамели — терпкий, с лёгкой горечью. Точно как он.

Ставлю коробку на край стола и делаю вид, что всё это пустяк. Что не запомнила, как блондин сегодня склонил голову, наблюдая за мной на тренировке; как хмурится, когда я раскачиваюсь на табуретке в тронном зале от скуки; как подолгу молчит, будто боится сказать лишнее.

Надо спать. Завтра новая тренировка, новые ожоги и пациенты. Но я всё равно возвращаюсь взглядом к пирожному. Карамельная розочка уже чуть подтаяла от тепла. Я улыбаюсь — и всё-таки съедаю её.

Утро следующей субботы начинается, как всегда. После тренировки снова оказываюсь в тронном зале. Всё тоже: колонны, витражи, бесконечная вереница просителей.

Кнаэр сидит чуть сутулившись, будто ночь выжала из него все силы. Я задумчиво наблюдаю за ним — уж не девица ли какая всему виной? Но тут же одёргиваю себя. А мне-то что? И всё же внутри непривычно колет.

Кто-то сбоку кашляет. Писарь роняет ручку.

Я вздыхаю и делаю вид, что мне не скучно. Уже бы хоть кто-нибудь покусился — хоть убийца докторов. Всё же веселее, чем это унылое царство налогов. Божечки, как нудно. И, словно драконьи боги меня услышали, двери вдруг распахиваются. Вбегает один из дозорных, бледный, как снег.

— Мой наэр, — выдыхает он, — там… Энари…

Кнаэр резко поднимается с трона. В зале мгновенно всё стихает, даже писарь, только что писавший, замирает с ручкой на полуслове.

— Что с Энари? — голос блондина звучит опасно ровно.

— Ей стало хуже, мой наэр, — заискивающе произносит дозорный.

Кнаэр быстро спускается по ступеням, бросает через плечо, что просителям придётся подождать, и направляется к двойным дверям.

Я спешу следом, но он, кажется, даже не замечает меня.

Коридоры пролетают мимо, как в лихорадке. Блондин идёт быстро, почти бегом. Его плащ развевается за спиной, шаги гулко отдаются в каменных стенах.

Перед дверью его уже ждут два доктора. Они низко кланяются, но кнаэр проходит мимо, даже не взглянув, и рывком распахивает створки.

Я замираю на пороге. На огромной, утопающей в подушках кровати лежит крошечная девочка. Ей, кажется, лет пять. Золотые волосы спутались, кожа почти прозрачная, и сердце сжимается так, будто это мой ребёнок.

Стою в дверях, не решаясь войти, пока блондин осторожно садится на край кровати и берёт детскую руку.

Кто-то кашляет.

Я всё же вхожу внутрь, держусь сбоку, стараюсь не мешать.

В углу, на софе, сидит женщина в чёрном — матушка блондина. В её глазах ни единой слезинки, будто эта