Сплаттерлендс: Пробуждение революции сплаттерпанка - Майкл Лаймо
Прости, если буду излишне сух, - мне все еще тяжело вспоминать.
В коридоре, среди мрака, лежала верхняя половина чьего-то тела, а рядом - опрокинутая чугунная сковорода. Оглядываясь назад, я поражаюсь, как долго я стоял, словно замороженный. Мой разум, понимаешь, был поглощен попыткой осмыслить, почему все вокруг казалось искаженным, как в тех загадках, где чувствуешь присутствие чего-то, но не можешь разглядеть. И вдруг я понял - и меня охватила борьба с подступающей тошнотой.
Голова была полностью размозжена. Сковорода, покрытая осколками белого черепа, мозговым веществом и русыми волосами. Нижняя одежда снята, между ног торчал поварской нож. Почти вся открытая кожа покрыта глубокими укусами.
Я не вызвал полицию сразу. Наверное, стоило, это было бы разумно, ведь я уже не молод и не силен. Думаю, здравый смысл покинул меня от шока.
Дальше я пошел в комнату Трины, боясь худшего. Она была совершенно беспомощна, и я беспокоился за нее.
Это было намного тяжелее, чем я думал.
Ее конечности были полностью отчленены, разбросаны по больничной кровати и чистому деревянному полу. Несколько пальцев были засунуты в ее влагалище, пальцы ног - в рот. Я увидел ее обручальное кольцо, сверкающее в свете лампы, и почувствовал, как разум пытается вырваться. Вместо этого меня вырвало, добавив мою желчь к лужам запекшейся крови, пропитавшей почти все в комнате. Ее глаза смотрели в потолок, не мигая, и я знал, что она давно мертва. Думаю, она умерла от кровопотери - бедренные артерии были грубо перерезаны ручной пилой, и адреналин ускорил процесс.
Прости за пятна на странице. Как ты знаешь, проклятие и дар хорошего психолога - эмпатия.
Стоя над бездыханной Триной, я уловил невнятное бормотание, доносившееся из гостиной. Хватило присутствия духа достать мобильный и вызвать полицию, кратко описав случившееся. Они велели мне покинуть дом, и я согласился - впрочем, в тот момент я согласился бы на любое их слово, не вникая. Мой разум был затуманен, но мысли об Ани не покидали меня.
Но я жалею, что не ушел. Тогда бы этот образ не выжгло в моей памяти.
Взяв нож из кухонного блока, я твердил себе, что нужно уйти; я мог подвергнуть нас с Ани опасности, если бы преступник разозлился. Но как я мог оставить пятилетнюю девочку с социопатом и убийцей? Я не мог.
И, видит Бог, я вошел в гостиную.
Я нашел Ани и преступника. Он склонился над ее маленьким телом, лежащим на журнальном столике, и что-то с ней делал. Я резко крикнул, чтобы он отошел. Он выпрямился и повернулся, открыв мне всю сцену.
Я выронил нож, шок оборвал связь между мозгом и рукой, словно нервы перерезали. Это был Тони. Голый, истекающий кровью из рваного обрубка того, что когда-то было его пенисом.
- Привет, Роджер, - сказал он. - Пришел помочь?
И улыбнулся. Самая ужасная вещь, что я видел, - эта улыбка, лишенная всякого разума и добра.
Я не мог ответить. Все, что я мог, - видеть, понимаешь? Быть свидетелем всего зла в той комнате. Я не мог помочь ребенку - ее душа милосердно покинула разбитую оболочку тела, улетела прочь. Надеюсь, что ее остатки не помнят смерти. Вселенная не может быть так жестока?
Я видел, как Тони раз за разом вонзал в ее хрупкое тело свой отрезанный член, используя деревянную ложку, продетую через уретру, для жесткости. Полагаю, посмертно, потому что Ани уже была задушена фекалиями, задохнувшись от того, что засунули ей в рот и нос.
- Я должен был, Роджер, - объяснял Тони, возобновляя ужасное движение. - Она была в них. Разве ты не видишь?
Я слышал сирены вдалеке. Они звучали как крики.
Я хочу верить, что в Тони сохранилась частичка того доброго, сострадательного человека, которого я знал, но такая вера дается нелегко. Если кто и может помочь Тони вернуться, то это ты. Это я знаю точно.
Позвони, когда сможешь. А пока береги себя и удачи.
Роджер
P.S. Есть еще одна деталь, которую я обязан упомянуть: последние слова Тони, произнесенные перед тем, как полиция, с криками и борьбой, увела его, не позволяя вернуться к своему чудовищному деянию. Одна фраза, вместившая весь ужас той ночи и не дающая мне покоя с тех пор: "Так мы поступаем в Дисе"[6].

Пол М. Коллрин
"Обитатели"
В сердце пустынной тьмы желтые змеи света, освещая черный асфальт и разбитые белые линии, превращались в размытые пятна от скорости. Никто из двоих, находившихся в машине, не обращал внимания на дорогу, по которой они ехали. Это был знакомый им путь, и не было нужды высматривать ориентиры - в пустыне их просто не существовало. Ночь здесь была черной... и ничем иным.
- Господи, Ричмонд, неужели нельзя было встретиться с Фриком где-нибудь в другом месте?
Скрай не любил пустыню и не доверял ей. Здесь, в этой глуши, они толкали синтетические чудеса Ричмонда.
Ричмонд молчал, лишь смотрел на дорогу. Скрай почти угадывал его мысли. Куда бы они ни поехали, картина была бы той же: живые мертвецы, шаркающие в вялой апатии, руки, изъеденные язвами, молящие о проколе, из которых сочится не кровь, а тонкая, вязкая, желтая струйка заразы - вены, качающие смерть вместо жизни.
И Ричмонд любил их всех.
Он чуял их нужду - чуял за запахом испражнений, мочи и немытых тел. Он улавливал ее в испорченном дыхании, вырывающемся через сломанные зубы и кровоточащие десны. Ричмонд ощущал свою паству задолго до того, как встречал ее.
Везде они были одинаковы. Люди, сведенные к первобытному инстинкту потребности, а он - их поставщик. Он двигался среди этих живых проклятых, словно Cпаситель. Исцелял их, забирал их боль.
Он даровал им видения.
И, конечно, за это была цена.
Иисус требовал душу - одну-единственную, без торга за чудеса. Ричмонд просил у своих учеников куда меньше: их преданности.
Нередко он говорил Скраю:
- Даже сломленным нужна гордость. Когда они ждут нас, это придает им цель... а нам - власть.
Скрай должен был однажды занять место Ричмонда. И он сделает это - ради денег, а не ради эзотерических убеждений своего наставника.
- Почему, Ричмонд?