Нил Гейман - Все новые сказки

Думаю, Рекс хотел написать еще что-то. Но в письме больше ничего не было.

В четверг Джимми Корниш позвонил мне и сказал, что Рекс умер.

Все остальное я узнал из новостей и некролога.

Он ушел, так и не простив самого себя.

Я не сдержал обещание, которое дал Чику. Я не нашел нужного пути. Мне следовало поговорить с его бухгалтером, убедить его вернуться в общество анонимных алкоголиков. Я никогда не пил много и не понимал пьющих, в моем понимании пьяница — это когда люди валяются в грязи и орут во весь голос песни. Я ничего не заметил и не исполнил того, что обещал. Так случилось не в первый раз. Я никогда не обманывал детей, всегда исполняя обещанное им — и практически всегда нарушал обещания, данные взрослым. Рекс хорошо знал, что он делает. Я был не единственным хорошим сценаристом в этом мире. Если бы я нашел ружье и спрятал его… если бы вынул из него патроны, как просил Чик… если бы обратил внимание на то, сколько он пьет… если бы я слушал его более внимательно…

Рекс писал триллеры и мистические истории с призраками и большим количеством крови.

Рассказом о Дженни он дал мне понять, что готовится уйти.

Говорят, все триллеры и мистические истории оптимистичны по сути, потому что в них заключена безграничная вера в жизнь после смерти. Вообще все художники, творцы — оптимисты, творчество оптимистично само по себе. Стихи и наброски Рекса все еще записаны на наш автоответчик — Лу никогда их не сотрет.

Если выдается плохая ночь, я наливаю бокал вина и нажимаю кнопку автоответчика до тех пор, пока не услышу его голос. Я буду слушать его голос, говорящий о том, что он знает, где я… что сейчас я большим пальцем ноги заткнул слив в раковине или что меня арестовали за бродяжничество, когда я ехал в лифте… А потом он всегда отключается.

Я слушаю этот голос, как слушают хорошо знакомую старую мелодию.

Мне кажется, я знаю, почему Рекс никогда ничего не мог закончить после того, как потерял Чика.

Была только одна история, которую он должен был рассказать, а он этого не сделал. Он выбрал самоубийство, но так и не набрался мужества, чтобы рассказать ее: это история Рекса и Чика. Даже в том состоянии, в каком он находился в последнее время, он охранял свою тайну. Он уничтожил дневники Чика, чтобы никто никогда ничего не узнал.

А потом уничтожил себя.

Я буду слушать его фантазии, записанные на автоответчик, еще и еще. Потом, осыпав проклятьями этого ублюдка, лгуна, труса и садиста, возьму с полки одну из его книг и отправлюсь в постель, счастливый от того, что у меня еще есть в запасе истории, которые можно рассказать, и гнусные поганые друзья, о которых можно помнить…

Для смотрителей не было худшего дежурства, чем восемь часов у «Головы». Даже теперь, спустя тридцать лет, Робби иногда снилось, что он уныло бредет через «Зарю воздухоплавания» и «Воздушные шары и дирижабли» в «Космический суп»[119], и в очередной раз остается один в потемках, и пялится в пустые глаза знаменитого ученого, пока тот бормочет одну и ту же лекцию о строении Вселенной.

— Помнишь? Мы были уверены, что ничего страшнее и выдумать нельзя, — и Робби печально глянул в свой пустой бокал. Поманил официанта: — Еще один бурбон с кока-колой.

— А мне «Голова» нравилась, — сказал его старый друг Эмери. Он сидел напротив и прихлебывал пиво. Эмери прокашлялся и стал напыщенно декламировать, умело копируя голос знаменитого ученого: — «Триллионы и триллионы галактик, среди которых наша собственная галактика — всего лишь крошка космической пыли». Наводит на размышления.

— Ага, конечно, на размышления о самоубийстве, — огрызнулся Робби. — Хочешь знать, сколько раз я слышал эту лекцию?

— Триллион?

— Двадцать тысяч раз. — Официант подал Робби бокал. Четвертая порция за сегодня. — Двадцать пять раз в час множим на восьмичасовую смену, множим на пять рабочих дней. Тысяча раз в неделю. Множим на пять месяцев…

— Двадцать тысяч — это еще ничего. Особенно на фоне триллионов залов… оговорился, «галактик». Стоп, ты с нами всего пять месяцев оттрубил? Мне казалось, больше.

— Весной пришел, осенью ушел. Всего одно лето. А ощущение, будто целую вечность проработал, да.

Эмери залпом допил пиво.

— Давным-давно, в одном забытом богом музее… — промурлыкал он, уже не впервые.

Тридцать лет назад Национальный аэрокосмический музей только что открылся. Той весной девятнадцатилетний Робби бросил Мэрилендский университет. Поселился в коммуне в Маунт-Рейньере. Выбор вакансий для него был невелик: он счел, что за три сорок в час лучше быть смотрителем в новехоньком музее, чем фасовать продукты в «Джиант-фуде». Каждое утро он пробивал хронокарту в раздевалке персонала и переодевался в форму. Потом украдкой выскальзывал на улицу, выкуривал косяк, и только после этого брел в цокольный этаж на общее собрание, получать задание на день.

По большей части смотрителями работали взрослые дядьки — постарше Робби. Они отслужили в армии и собирались продолжить карьеру в ФБР или полиции округа Колумбия. Как ни странно, они нормально его воспринимали: конечно, подсмеивались над его патлами и красными глазами, но в основном беззлобно. И только Хедж, старший смотритель, обходился с ним сурово. Этот колосс с бритой головой целыми днями сидел перед мониторами, занимавшими целую стену, и вязал на спицах. Туристов и смотрителей на экранах он разглядывал с каким-то задорным презрением.

— А что это вы вяжете? — как-то спросил Робби. Хедж приподнял руки: детское одеяльце с замысловатым узором. — Ух ты, круто! Где ж вы научились?

— В тюрьме, — и глаза Хеджа сощурились. — Опять удолбался, Кайф? Допрыгался. Иди в седьмой. Сменишь Джонса.

Робби бросило в холод, и тут же в жар — от облегчения: неужели Хедж его не уволит?

— В седьмой? Ага, хорошо-хорошо. На сколько часов?

— Навсегда, — отозвался Хедж.

— Ну, чувак, соберись с духом: тебя на «Голову» назначили! — злорадно захлопал в ладоши Джонс. — Береги задницу: дети будут в тебя всякой хренью швыряться, — посоветовал он и вприпрыжку удалился.

В темном зале два проектора, один напротив другого, серебристыми лучами освещали пластмассовую голову. Робби так и не разобрался, как именно отсняли лекцию знаменитого ученого — один раз с одной точки или не поскупились, снимали с разных ракурсов.

Как бы то ни было, Голова, не приставленная ни к какому телу, смотрелась на удивление эффектно: среди сотен мерцающих звезд, спроецированных на стены и потолок, она казалась не материальным объектом, а бесплотной голограммой, парящей в воздухе. Аж жуть брала, тем более что в течение монотонной речи Голова неестественно, слегка озадаченно моргала: будто знаменитый ученый только что хватился собственного тела и ему стало ужасно неудобно. Однажды Голова отклонилась от текста, уверял Робби: правда, заметил он это, здорово удолбанный.