Нил Гейман - Все новые сказки

Возможно, Люсинда была недалека от истины.

В течение последующих десяти лет жизнь шла своим чередом, и все были этим вполне довольны, кроме Рекса, который сначала испортил отношения с редакторами, потом с издателями, потом с агентами, и в конце концов уже никто не хотел иметь с ним дело. Ни один редактор ни за какие гонорары не мог с ним работать: он хамил, легко обижался и публично мстил обидчику в своих язвительных стихах. Чик говорил, что больше не может его сдерживать и управлять им, хотя это было бы прекрасным решением проблемы, ибо Чик от природы был склонен к компромиссам, а это могло бы придать респектабельности фигуре Рекса и убрать присущую ему вульгарность, которая ему так вредила. Все-таки Бальзак и Вотрен были менее подходящими для подражания образцами, чем Пруст и Альбертин.

Страдала и его работа. Он стремительно терял популярность, его имя исчезло изо всех обзоров и критических статей, деньги регулярно приносила только «Мери Стоун».

Его рассказы печатались теперь нечасто, но он не оставлял привычки звонить мне и зачитывать то, что написал. А когда натыкался на автоответчик — придумывал на ходу какую-нибудь смешную историю: «О, я знаю, где ты… ты опять встретил этого душку фермера и отправился кормить с ним барсуков…»

Романы Рекса теперь обрывались после одной-двух глав. Я очень расстраивался и пытался уговорить его продолжать — там были замечательные идеи, замыслы, и иногда они всплывали снова, но он снова их бросал.

Но способность его рождать иронические стихи и рассказы никуда не делась. Он за минуту мог создать нечто, на что у меня ушли бы дни и недели тяжкого труда. Чик помог ему развить музыкальный вкус, привил ему любовь к классической музыке, и это сподвигло его написать три либретто, одно из которых основывалось на произведении Керша «Медный бык», а второе — на «Утраченных иллюзиях» Бальзака. И несмотря на свое предвзятое мнение о современной музыке, Рекс написал несколько песен. Я сам использовал его стихи в своих музыкальных композициях. А кое-какие его стихи я поместил в свои триллеры, для большей выразительности.

Единственная опера, которая добралась до сцены, была «Кардинал Перелли» по мотивам Фербенка[117]. Рексу нравилось нападать на католицизм, хотя мало кто из нас придавал этому какое-то значение.

Приблизившись к шестидесятилетнему рубежу, мы стали по-настоящему болеть. И это оказались истинные страдания — в противовес выдуманным страстям и переживаниям. У Рекса нашли диабет и артрит. Чик был первым из нашей компании, у кого диагностировали рак — думаю, это был кишечник или прямая кишка, он не хотел об этом говорить. И даже Рекс не предал его на этот раз. Операция, казалось, помогла — болезнь вроде отступила.

Мы слышали, что Дженни пережила инсульт. К тому времени она уже давно не общалась ни с кем из старых знакомых. Кажется, ей тоже делали операцию — не знаю, какую. Рекс не любил говорить о годах, когда встречался с ней, а теперь мы стали близки как никогда, тем более что жили по соседству — на северных холмах.

Гарри, разумеется, так и жил в Ирландии.

Билли Аллард переехал на Корфу, когда дети выросли и покинули отчий дом.

Пита так и не нашли, и он все так же числился среди мертвых.

Пегги Зорен вернулась в Нью-Йорк и очень преуспевала.

Корниши уехали к Кирби Лонсдейлу.

Мне сделали операцию — удаляли грыжу, но все пошло не так, артерию сшили неверно, в результате нарушилось кровообращение в ноге. Я практически не мог ходить и подниматься по лестнице.

Рекс усугублял свой диабет пьянством, Чик безуспешно пытался его контролировать.

В 2005-м, когда мы с Лу были в Париже, я получил от Рекса электронное письмо, что само по себе было из ряда вон выходящим событием, ибо Рекс ненавидел электронную почту. В письме сообщалось, что Чик снова в госпитале. Я сразу позвонил в госпиталь.

— Да, — сказал Чик, — пошли метастазы. Мне осталось несколько дней.

Мы тут же вылетели домой и примчались к нему в больницу. Чик ужасно похудел и был смертельно бледен, но Рекс упорно делал вид, что все в порядке.

Чика консультировали ведущие специалисты.

Он за это время начал писать рассказ под названием «На острие ножа» и показал его нам — очень мистический и сардонический рассказ.

Чик очень сокрушался о друзьях, которые не находят времени навестить его или хотя бы позвонить.

— Хоть бы послали открытку с изображением кровавого призрака и букет долбаных цветов, — повторил Рекс несколько раз.

Я старался сделать так, чтобы этот визит в больницу был по-настоящему дружеским.

Очень у немногих это получалось.

Думаю, люди просто боятся нарушить свой душевный покой.

Мы отпускали наши обычные шуточки, восхищались храбростью и стойкостью Чика. Он счел это забавным:

— Вы так говорите просто потому, что не хотите чувствовать себя неловко… Легко быть храбрым, когда общее внимание сосредоточено на тебе.

Улыбочку он мог бы сделать и поприятнее — усмехался потом, вспоминая этот момент, Рекс.

Чик попросил, чтобы ему больше не посылали цветов, — их запах слишком напоминал о похоронах. Я вспомнил, что то же самое говорила моя мать.

Рекс все не хотел верить в очевидное и находился в невероятном напряжении. Кто поставит ему это в вину? Его ответы стали односложными — может, потому, что он боялся закричать, может, потому, что не хотел лишних напоминаний о неизбежном. Партнер, с которым он прожил более сорока лет, говорил более свободно и спокойно. У него оставалось слишком мало времени. Ему была сделана операция по восстановлению функций кишечника, но после выписки из больницы Чик провел дома всего несколько дней и снова оказался на больничной койке. Ему предложили новую операцию — но он отказался: он хотел умереть, сохранив хотя бы какую-то видимость достоинства. В течение последних лет он обратился к Богу и теперь считал себя готовым уйти.

Я спросил его, боится ли он.

— В некотором смысле, — ответил Чик, — это похоже на то, будто меня ждет ответственное собеседование.

Все, что ему было сейчас нужно, — мое обещание, что я не оставлю Рекса, буду проверять, оплатил ли он счета, помогать ему с ремонтом и прочими бытовыми мелочами.

— Я знаю, это тяжело. Но ты его самый лучший друг.

Это был своего рода шантаж, но я спокойно отреагировал на него, тем более что скорее всего то же самое он сказал и остальным.

— Ему нельзя пить. Он совсем запустит дом, если его не заставлять им заниматься. Ипотека все еще не выплачена до конца. Следи за бассейном. Пусть он даст тебе запасной ключ. Да, в доме есть оружие — пожалуйста, вынь из него патроны, ты же знаешь, каким он может вообразить себя королем драмы…