Партизан 1941. Том 2 - Петр Алмазный
Голос Самсонова:
— Прекратить огонь! Толстых, оказать помощь раненым.
Фельдшер Толстых был в нашем экипаже главным по медицинской части. Он привлек себе в помощь почему-то Ваню с Мишей:
— Кондратьев, Лукашин! Подсобите-ка мне.
А я осмотрелся.
Так. Не самая радужная картина. Несмотря на полную победу, у нас ощутимые потери. И…
И самое болезненное — похоже, Куликов убит.
Я поспешил к лежащему слева от «Блитца» человеку. Рекс за мной. И от него ко мне:
«Да, хозяин. Это он. Куликов».
«Плохо дело, брат».
«Это ты насчет клада?»
«Ну да. И так след слабый, а тут…»
Если бы Рекс был человеком, то можно было бы сказать, что он огорченно вздохнул.
«Но мы же придумаем что-нибудь, хозяин? Не можем не придумать!»
«Должны».
Я уже думал. Мысль работала бесперебойно. И сработала.
«Слушай, дружище. Вот какой примерно план…»
Рекс одобрил:
«Главное — собрать. А там уж я постараюсь».
«Должны собрать», — твердо заявил я.
Деревенская информационная система «с языка в ухо, и так далее» работает не хуже интернета. Не сомневаюсь, что слухи о приходе партизан и разгроме карателей уже летят по Загорью: и полчаса не пройдет, как все будет известно.
А пока мне нужно обсудить тему с Самсоновым.
Тот распоряжался послесловием боя: считали потери и трофеи, оказывали первую помощь — как нашим, так и пленным. Раненые кто стонал сквозь зубы, кто причитал, кто матерился…
Между тем очнулся и тот самый стрелок, что столь яростно с нами бился. Пришел в себя, еще не очень соображая, водил по пространству ошарашенным взглядом… Но вот взгляд вроде бы стал осмысленным, а на лице выразились свирепость и отчаяние.
— А-а, — проскрежетал он, с трудом вставая, — вот, значит, как… Страна советов, значит, снова тут… Страна мечтателей, страна героев…
Все это произносилось с крайней степенью злобного сарказма. Со зловещим бесстрастием, за которым клокочет бешенство. Конечно же, оно должно взорваться. И взорвалось:
— Что, герои долбаные? Суки красные⁈ Думаете, на колени перед вами встану? Пощады просить? Хрен вам, сволочь! Я вас, краснож…пую нечисть, давил и давить буду! Ясно, мрази? Нет вам места на Земле! Я…
Выстрел.
Дрянной оратор отлетел к дверце ЗИСа, сполз по ней наземь. Замер в чудовищно неудобной позе. Вот так захочешь сложиться — не сделаешь. А он в последний миг смог.
Костя цыкнул длинной струйкой слюны на труп:
— Себя дави, гнида.
Это он одиночным из МП-40 заткнул фонтан словесных помоев.
Рассерженный Самсонов выглянул из-за капота грузовика:
— Что еще тут? Почему без приказа⁈
— Антисоветская пропаганда, — спокойно объяснил Костя. — Слыхали, как он разорялся? Ну я и того… Свою пропаганду применил.
— Ты это кончай! — разъярился старлей. — Партизанщина, твою мать! Все по закону чтоб было, а не так: захотел — казнил, захотел — миловал. Понял⁈
— Так точно, — без возражений согласился Костя, но я глубинным чутьем просек, что понимать это ему не хочется. Точнее, что в его душе есть «запертая дверь» — а за ней нечто, что он сам ценит выше всего и никого не пускает туда. Хоть самых близких людей.
Это я понял с помощью кентавра — абсолютно, неоспоримо ясно.
Тайна.
Ладно, разберемся.
Деревенский телеграф свою работу делал исправно. Наши пришли! Наша власть вернулась! — это молнией разнеслось по селу, оно враз ожило, слышались ликующие голоса, в проулках замелькали люди, спешащие к клубу…
Радостный Мишка подскочил ко мне:
— Егор! Мне говорят — наши живы-здоровы. Ей-Богу! Все нормально. Сейчас тут будут!
И убежал.
А голоса слышались все яснее, все восторженнее…
Мне надо было безошибочно опознать «своих» — по неизвестным мне признакам. И теперь вся надежда на кентавра.
Сработало! Откликнулся Рекс:
«Хозяин… Мне кажется, вот эта женщина и двое ребят…»
Ко мне действительно изо всех сил спешила растрепанная плачущая женщина, и за ней двое пацанов: одному лет двенадцать, другому восемь.
— Егорка! — наконец услыхал я рыдающий ее голос, — Егорка!..
И она бросилась мне в объятия, а через секунду навалились и мальчишки, едва не устроив кучу-малу.
Я сознавал, что из меня должна плескать самая простодушная искренняя радость — но не слишком это получалось. И даже не в «переселении душ» дело. Хотя и это есть, конечно. Но главное в том, что Егор Крылов прошел очень трудный боевой путь партизана и подпольщика. За полгода повзрослел лет на десять, если не больше.
Мама это заметила сразу, так же, как когда-то баба Нюра:
— Ой, Егорка… Ты так изменился! Совсем другой стал.
— Не другой, а взрослый, — улыбнулся я. — Война, мам. Тут месяц году равен. Мне вот сейчас кажется — все, что у нас в деревне было… это так давно, так далеко! Ни в сказке сказать, ни пером описать.
— Ничего, сынок, — сквозь слезы сказала она, — ничего, родной! День-другой, и будет казаться, что ты из дома не уходил…
Я не стал говорить, что через-день другой военная судьба может бросить меня за десятки верст, и когда мы еще увидимся — одному Богу известно. Не стоит рушить ту радость, что есть здесь и сейчас.
Площадь перед клубом заполнилась людьми и возбужденным гомоном.
— Митинг! — прокричал кто-то политически продвинутый. — Митинг давай!
— Товарищи, — зычно возвысил голос Самсонов. — Нам нужен не просто митинг, а рабочее собрание. Нужно решать вопросы. Время не ждет!
Предложение было встречено единогласным одобрением:
— Верно! Правильно!..
Я почти силой отцепил от себя материнские руки:
— Мам, ты извини, но мне надо к командиру. Служба есть служба.
И окликнул его:
— Товарищ старший лейтенант! На два слова.
Мы коротко обговорили, что следует сказать по основной цели экспедиции. И митинг начался.
«Рекс, — напомнил я, — действуем по плану».
«Работаю, хозяин».
Самсонов оказался в ударе. Он, конечно, не оратор, не краснобай, но простыми суровыми словами попал в цель. Этих слов от него и ждали.
— Мы вернули нашу власть. Теперь наша задача — не упустить ее! Вместе. Только вместе! Товарищи: теперь вы такие же партизаны, что и мы. Будем сражаться! А иначе немцы просто сожгут всю деревню. Другого выхода нет. Спрятаться от войны нельзя. Старый, малый, женщина, девица… Если не хотим быть под немцем, не хотим, чтобы он нами помыкал, да ноги о нас вытирал — значит, придется сражаться!
Он говорил жесткие,