Девица на службе. Чернила и воск - Александра Воронцова
Видимо, Самсонова никак не ожидала, что Никифор попался. Ей-то неоткуда было узнать это обстоятельство.
— Начальник, чего ты душу из меня тянешь? — снова скрипуче подал голос Никифор. — В чем я виноват, то признал, а иного мне приписывать не надо…
— Прекрати ломать комедию. Коли ни в чем больше, так и пойдешь на каторгу с тем, что есть. Нешто в моем кабинете хуже, чем в клетке, что ты так туда рвешься вернуться? Отвечай, когда задаю вопрос, и меньше тумаков получишь.
— Спрашивай, — уже нормальным голосом ответил Никифор, видимо, решив, что лапотного глупого крестьянина изображать и в самом деле глупо.
— Значит, ты, Никифор, говоришь, что только выполнял поручения барина? Дел его не знаешь, выполнял, что велено, и все?
— Точно так.
— Ты чего несешь? — взорвался Гаврилов. — Я, что ли, тебе велел флигель поджигать или почтаря этого убивать? Да я знать не знал, что он кончился, пока мне тут не рассказали, и я…
— Петр Генрихович, — холодно перебил его пристав, — может, вам тоже воды? Извольте молчать, пока вам слова не дали, — и уже к Никифору: — Ну? Что барин-то велел? Рассказывай.
Тот, бубня, перечислил.
— От, интересный ты человек, Никифор. Барин тайком приезжает в Светлоярск и селится у твоей полюбовницы, а ты не знаешь зачем. Для чего письма перехватывать велит — тебе тоже невдомек. Коробкова подкупаешь — и опять ничего не знаешь. В чужой дом барин ночью отправит — тоже ничего не спросишь?
— Не лазил я по чужим домам, — открещивается камердинер.
— А не по чужим? У нас тут занимательный моментец: из родного дома господина Гаврилова кое-что пропало. И по всему выходит, что забирался человек свой. Тут вот Петр Генрихович, говорит, что ему та вещь без надобности. Значит, ты и стянул…
— Не я это.
— А если я спрошу кучера госпожи Чернышовой, с кем он ездил к дому Ариадны Пантелеевны накануне похорон? Он случаем не укажет на тебя?
Я подобралась.
Это был один из двух вопросов, что я попросила задать. Пристав распорядился им не так, как думала я, но все равно вышло хорошо.
— А что? Он сказал, что возил? Брешет. Накануне похорон Ариадны Пантелеевны я был при барине. Они нажрались, как свинья, и буянили… Стешка подтвердит.
— За словами следи, иначе я тебе их в глотку запихаю! — не вытерпел Гаврилов.
Руднев этот всплеск проигнорировал, а я опять занервничала. А ну как это была угроза от Петра Генриховича, чтобы Никифор помалкивал.
Пристав же вцепился в слова камердинера:
— А в другой день? Точнее, ночь. Когда госпожа Гаврилова преставилась?
И вот этот вопрос Никифору не понравился.
— Ты на меня смерть хозяйки не повесишь. Не имею я к этому никакого отношения. И в тот раз я из экипажу не выходил. Она вон пусть скажет…
Ого! На такое я даже не рассчитывала.
— И зачем вы с госпожой Самсоновой ночью следили за домом?
Никифор захлопнулся. Никакие понукания Алексея Матвеевича на него не действовали. И неизвестно, сколько бы приставу пришлось биться, если бы не сдали нервы у Ларисы. Алексей Матвеевич, видимо, тоже отметил чрезмерный снобизм Самсоновой и с преувеличенным сомнением спросил:
— Да неужто во всем Светлоярске нет больше места для свидания, кроме экипажа у дома знакомой? Неужто такая любовь?
Этого Лариса снести никак не смогла, вот и потеряла осторожность в очередной раз.
— Да если б эта деревенщина сделал, что велено, я бы… — и замолчала.
— Что велено? Ишь чего захотела! Мать мою втянуть! Сама кашу заварила — сама и расхлебывай!
Эх, Никифор. Поздновато ты озаботился судьбой Акулины. Сам ее чуть подельницей в убийстве не сделал. Хотя тогда ж еще не было у него на руках крови. И вина его была только в подкупе Коробкова по поручению Гаврилова.
Руднев тем временем слушал внимательно и тут же заинтересовался:
— А что было велено? А почему вами? Или это было и в интересах Петра Генриховича?
— Муфту я там забыла, хотела, чтобы Акулина мне вынесла, да в доме был какой-то переполох, — нервно ответила Лариса.
— И что же вам ночью без муфты прямо не спалось? А коли так, зачем вам посредник в лице Никифора? Почему бы не попросить прислугу вынести вам забытое? А раз увидели, что в доме переполох, неужели сердце не дрогнуло узнать в чем дело? А ты Никифор? А вдруг матери твоей, о которой ты так беспокоишься, плохо стало? И в чем дурное — помочь госпоже Самсоновой забрать муфту?
Камердинер, или теперь уже бывший камердинер, крякнул, осознав, что считай расписался в том, что затевалось нечто незаконное.
— Не муфта ей нужна была. Бумажку велела поискать…
— Дурень! — взвизгнула Лариса.
— А что, я на себя, что ли, брать должен? — вызверился Никифор.
Вот и все, Лариса. Я была довольна тем, как сработал Руднев. Это, конечно, не прямое признание, но теперь уже отпираться Самсоновой будет совсем сложно.
— Я вами поражен, — признался Алексей Матвеевич. — Вы столько всего успели потерять в доме Гавриловых… Муфту, сережку… Теперь выходит, что и бумажку. А так и не скажешь, что вы рассеянная особа. Так не эта ли бумажка лишила вас сна?
Лариса не ответила, тогда пристав снова обратился к Никифору.
— А почему ты отказался помогать с бумажкой? Что с ней было не так. На меня смотри! Чем она матери твоей угрожала?
Только сейчас я задумалась, сколько же терпения должен иметь следователь? Я бы уже топала ногами и требовала, чтобы все во всем сами признались, а Руднев сети расставляет, да загоняет в них своих подозреваемых. И трепыхаются они в них все слабее и слабее. Что-то Петр Генрихович притих. А ведь был такой дерзкий.
Я, конечно, знала, что дознание дело небыстрое, но очень уж мне хотелось своими ушами услышать, как Самсонову окончательно припрут к стенке. Битый час ведь сидим. А некоторым еще и не видно ничего! Кажется, приставу тоже надоело ходить вокруг да около. Руднев снова взялся за роль рассказчика.
— Хотите знать, господа и дамы, что я думаю? Сдается мне, дело обстояло так.