Девица на службе. Чернила и воск - Александра Воронцова
— Какое-то время назад. Никифор отпросился дня три-четыре назад. Не помню точно. Не до него мне было. Мать у меня померла… — попытался отговориться горем Гаврилов.
— Вижу, вижу, — часто закивал Руднев, явно имея в виду пропитой вид Петра Генриховича. — Значит, три-четыре дня? И до того он исправно при вас был?
— Чего душу треплешь? Вода где?
— Сейчас будет, Петр Генрихович. Сейчас принесут. Не переживайте так. Сейчас жажду утолите, дома в баньку сходите, а то что это: без прислуги по друзьям скитаться… — продолжал «сочувствовать» Руднев.
— Не твое дело, как я время провожу! — взвинтился Гаврилов, ерзая, отчего ножки стула жалобно заскрипели по паркету.
— Конечно-конечно, не мое-с. Я не задержу вас надолго, Петр Генрихович. Понимаю, теперь с поверенным надо свидеться, управляющего из имения дождаться, с приказчиком переговорить, да к сороковинам готовиться…
При упоминании поверенного Гаврилов достал платок и дрожащей рукой промокнул лоб.
— Именно, нет у меня времени тут высиживать, — сказал тот, кто две недели не спешил посетить могилу матери. — Отстаньте от меня с Никифором. Ищите сами, а коли явится, так я ему всыплю. Сукин сын ленивый.
— Еще кроху вашего внимания. Долее необходимого удерживать не стану. Остальное мы у Степаниды Потаповны выясним, — «успокоил» его Руднев, одновременно давая понять, что ему известно, где долгое время обретался Гаврилов.
— При чем здесь эта баба? — дернулся страдалец.
— Вы знакомы? Не смущайтесь, Петр Генрихович, — лукаво усмехнулся пристав. — Степанида Потаповна — особа известных достоинств. И щедрым ее женским вниманием многие бы желали воспользоваться. Однако нам известно, что прежде она зналась с Никифором, и в доме ее при обыске обнаружилось кое-что любопытное…
Глава 45.2
Стервец этот Руднев!
Хорош, хорош. Не зря жалованье получает.
Даже я заерзала. Разве что носом не уткнулась в дырку в ширме, через которую, как назло, хорошо видно было только пристава и спину Гаврилова. Ну и кусочек профиля. А я бы с удовольствием посмотрела на лицо Петра Генриховича.
И до него как раз дошло, что ежели обыск в доме Стешки проводился, то найти могли и вещи, принадлежавшие ему. Оправдание своему пребыванию у веселой вдовушки найти несложно: пил горькую, утешался. Не запрещено, не стыдно. По разумению таких господ, для того и есть на свете такие женщины, как Степанида Потаповна, чтобы приличному мужчине, не желающему поспешно обременять себя узами брака ради пустяков, не приходилось голову ломать.
А вот возможный компромат господина Гаврилова не волновать не мог. Не совсем же он мозги пропил, чтобы не помнить, что не все он забрал из дома Стеши, покидая его так поспешно — дворами и огородами.
И мне было очень интересно, как Руднев повернет беседу. Я понятия не имела, какие указания ему дали и в какую сторону он копать будет. Вот и Петр Генрихович не знал, и, думаю, было ему муторно и тревожно.
— А разрешение у вас есть в вещах рыться? — взрыкнул Гаврилов, но в конце неожиданно дал петуха. Кажется, я преждевременно восхитилась мелодичностью его голоса.
— Обижаете, Петр Генрихович. Мы люди маленькие, без бумаги ни шагу.
Я заметила, что Гаврилов при этих словах поднес руку с платком ко рту, будто ему дурно.
Ох не зря я напросилась понаблюдать за допросом. Это оказалось очень занимательным зрелищем.
— Вода где, ирод? — пробубнил Гаврилов. — Братец твой пошел, кажись, не за холодной, а за святой. В сам кафедральный собор.
— Вот-вот вернется, Петр Генрихович, — Руднев говорил ласково, как с пансионеркой. — Не серчайте, нам всего-то и надо выяснить, какие вещественные доказательства принадлежат ему, а какие вам — не перепутать бы…
Ах как грамотно пристав ввернул официальное словечко: Гаврилов подобрался на стуле.
— Я почем знаю, что вы там нашли? — он попытался выведать у Руднева, что есть у следствия.
— Ну-с, удавку-то, которой душили Ирину Константиновну, не нашли…
— Да вы Аришке-то не верьте. Она девица странная. Приняла графа за лакея! Ее небось в темноте локтем кто задел, а она и в крик, — раздражался Гаврилов.
Я про себя решила звать исключительно Петрушкой.
— Надо же! — изумился Руднев. — Неужто слухи об этом казусе до самого Петербурга докатились? Неужто там и поговорить совсем не о чем? Или это вы уже здесь слышали? Когда бишь там это произошло?
Петр Генрихович, пойманный на том, что он в Светлоярске не несколько дней, а несколько недель, взревел:
— Да что ты жилы из меня тянешь, окаянный? Не помню я, когда про это позорище узнал! И кто рассказал не помню! Велика надобность хранить такие подробности! Воды дай, а то пожалуюсь на произвол!
— Сейчас самолично схожу, — пристав изобразил испуг.
Он поднялся и пошел к двери, но обернулся и прежде чем скрыться из вида спросил:
— А скажите: вы доверяли носить свою почту Никифору?
— Да ты, никак, издеваешься! Носил или не носил — это наше с ним дело!
— Да-да, конечно-конечно… Только вот письма, найденные в доме Степаниды Потаповны, никак не должны были туда попасть. И вызнать, как такое произошло, очень затруднительно: почтовый служащий, отвечающий за доставку корреспонденции на этом участке, убит-с. Тоже, знаете, приятелем Никифора был. Досадно, да…
И вышел.
Я чуть в ладоши не захлопала. Могла бы, попросила бы на бис!
Как приходится выкручиваться приставу, если не может он официальный допрос устроить и прижать строго, чтобы господин не юлил перед ним.
Я продолжила наблюдать за Петром Генриховичем, а тот, напрочь забыв о присутствии писца, который вел себя на удивление тихо, встал и прошелся нервными шагами по кабинету. Потом снова вернулся на стул, да только в этот раз поза его была, будто на колу сидит. Гаврилов это сам заметил и опять развалился, но пальцы его беспокойно барабанили по столешнице.
Без Руднева стало скучно.
И едва я подумала об этом, как осознала, что забыла еще об одном зрителе представления. Кажется, Белозерский утомился бездействием и за неимением других объектов развлечения, решил воспользоваться моей персоной.
Я вдруг ощутила, будто моих волос что-то касается, а потом щеку словно погладили кончиками