Рассвет русского царства. Книга 16 - Тимофей Грехов

Шил я левой рукой, а правой сводил края раны. Работа отняла вдвое больше времени, чем следовало. Восемь стежков легли через полпальца друг от друга. Стягивать их намертво я не стал, чтобы гною было куда выйти, если он опять соберётся, а нижний оставил свободным, с зазором для оттока.

Закончив, я положил иглу на овчину и заметил, что у меня трясутся обе руки. Тем не менее, я взял лоскут ткани, промыл его в солёной воде, выжал и положил на рану.

Только после этого я поднял глаза на мурз.

Айдар смотрел на меня иначе, чем вчера. Злость по-прежнему пряталась у него в уголках рта, но поверх неё появилось что-то вроде уважения.

Тимербек молчал, потом негромко что-то произнёс, и среди незнакомых слов я расслышал «батыр».

— Ты сильный воин, — сказал Тимербек уже мне.

Я ничего не ответил, лишь пожал плечами.

Потом я лёг спиной к огню и, слушая, как снаружи бьёт буран, думал о том, как мне выбраться из сложившейся ситуации. Но сколько бы я не думал, всё больше понимал, что в текущем состоянии сбежать — это несбыточные мечты.

Ближе к ночи Тимербек подсел ко мне на корточки и уставился в костёр.

— Я слышал, что ты хороший лекарь, — произнёс он.

— Да.

— Кто тебя учил?

— Сам учился.

Он покачал головой. Похоже, он не мог взять в толк, как такое бывает. У них лекарское ремесло переходило от старика к ученику, который ходил за ним с детства.

— Ты сказал, соль вытягивает. Почему?

Я задумался, как ему объяснить. Рассказывать про осмос смысла не имело, поэтому я повторил то, что когда-то говорил Марьяне… Царствие ей Небесное. Вот же вспомнилась она, когда сам стою на краю.

— Гной… это, по сути, вода с грязью. Соль любит воду и тянет её к себе из раны наружу вместе с грязью, а обратно уже не отпускает. А грязь в соли не живёт.

Он ещё посмотрел на огонь.

— А если бы не вычистил? Лежал бы и терпел?

— Через неделю ты вёз бы хану покойника.

Он хмыкнул.

— Юсуп будет кипятить воду каждое утро, — сказал он. — Скажешь ему, сколько класть соли.

С этими словами он поднялся и вернулся на своё место.

Позже мне снова принесли полынь с маком, и я выпил её. Засыпая, я подумал, что старик запомнит про соль. И возможно через год в его кочевье раны начнут промывать солёной водой, и кто-то благодаря этому выживет, чтобы потом прийти ко мне с саблей…

Буран наконец-то выдохся.

Тимербек вышел первым, вернулся и приказным тоном что-то сказал на татарском, после чего юрту начали разбирать.

У меня было время подумать и понять, что Тимербеку, чтобы привести меня в Хаджи-Тархан (Астрахань) придётся заложить крюк, если не хочет попасться навстречу следующей в Казань армии. Ведь Хаджи-Тархан находился южнее Сарая, у притоков Волги… опять же, это если я ничего не путаю.

Также я думал про оставленные следы на месте боя. Три дня я провалялся без памяти, ещё два мело, за это время снег спрятал все наши следы. Если Ива дошла до Казани и Яков поднял сотни, они отыщут место боя вместе с телами моих курмышских, оставшихся на льду и в лесу. А дальше шанс на то, что они смогут нас найти — равен нулю.

Вскоре мне дали коня.

Привели гнедую кобылу, низкую, с провисшей спиной и седой мордой. Ей было лет двадцать, если не больше. Она стояла и смотрела на меня одним глазом, второй был затянут бельмом. На такой не ускачешь от погони. Скорее всего её взяли с собой на тот случай, если у татар кончится еда…

В седло мне помогли сесть. Ногу пришлось перекинуть через круп, и в бедре так стрельнуло, что я на секунду перестал видеть. Потом отпустило. Руки мне связали спереди, не туго, чтобы держался за луку. Повод от кобылы взял себе Юсуп.

И мы тронулись в путь.

Первые три дня шли лесом.

Мест я не узнавал. Тимербек увёл отряд от реки в глубину правого берега, и мы двигались по гривам между распадками, обходя открытые места.

Я наблюдал за татарами. Делать всё равно было больше нечего.

Шли они не так, как ходит боярская дружина. Дружина идёт кучей, эти же шли растянутой колонной. Впереди двое, далеко, так, что их не было видно. За ними десяток. Потом основные силы. Сзади ещё десяток, он отставал шагов на триста и постоянно оглядывался.

По бокам, справа и слева, шли по паре. Эти двигались не по тропе, а по лесу, вровень с отрядом, и я их замечал только по тому, как вздрагивала ветка.

На стоянках было как и у нас. Никто не садился, пока не расседлали лошадей, которых тут же обтирали. Осматривали им ноги, поднимали копыта и глядели на него. Только потом они брались за приготовление еды. Я видел, как молодой воин, совсем мальчишка, лет пятнадцати, сунулся к котлу раньше, чем обтёр коня, и старший молча дал ему по затылку. Скорее всего, отец… были у них схожие черты лица. Старший что-то прошипел, и мальчишка вернулся к коню.

Оружие всегда держали при себе. Лук в саадаке за спиной, даже когда спали. Сабля под рукой. Я ни разу не видел, чтобы кто-то положил клинок дальше, чем на вытянутую руку.

Разговаривали во время переходов они крайне редко. За три дня я слышал голоса только на привалах и то вполголоса. В движении общались руками. Поднятая ладонь — стоять. Ладонь вниз — шагом. Два пальца — кто-то впереди. Тимербек ехал в середине и почти не оборачивался, а отряд шёл вокруг него, прикрывая со всех сторон.

На привалах жгли малые костры, из сухостоя, который тащили с собой, и разводили в ямах. Дым уходил в ельник и там пропадал. Коней держали в глубине, за отрядом, и при них всегда стоял кто-то с луком.

На второй день я увидел, как они стреляют из лука.

Мы шли по гриве (возвышенности), сосняк был высокий… и вдруг всадник справа от меня, простой воин в потёртом халате, поднял голову, придержал коня и потянул стрелу. Всё происходило очень быстро. Он поднял лук, оттянул тетиву назад, и выстрелил вверх, в сосну шагах в пятидесяти.

С верху что-то