Рассвет русского царства. Книга 16 - Тимофей Грехов

Стиснув зубы, я опустился обратно.

— Твои раны, — сказал Тимербек, коверкая слова, — перевязаны. Лекарство положили. Бараний жир с золой и тысячелистник. У нас так делают, чтобы рана не гнила.

Я кивнул, потому что говорить пока не хотелось.

О жире с золой я знал. Щёлочь в золе подсушивает рану и держит грязь, жир не даёт повязке присохнуть, а тысячелистник унимает кровь. Худо-бедно это средство лечило людей лет пятьсот до меня и прослужит ещё столько же. До моих швов и спирта ему далеко, но лучше уж оно, чем ничего.

Полог откинулся, и внутрь залез ещё один. Молодой воин, в драном халате, с чашкой в руках. Он поклонился обоим мурзам, потом повернулся ко мне и присел рядом.

— Пей, — сказал он по-русски. — Полынь и мак. Боль уйдёт. Не вся, но уйдёт.

Я выпил. Горько было так, что свело челюсть, но я всё проглотил и закашлялся, отчего боль ушла в плечо.

— А ты сильный воин, — сказал он, забирая чашку. — С такими ранами живут недолго. Но тебе повезло… начался буран. И у тебя появилось время отлежаться. А иначе сдох бы в дороге.

— Буран, — повторил я.

— Третий день метёт. Мы стоим.

Я посмотрел на Тимербека.

— Сколько я был без памяти?

— Три дня, — сказал он. — После того, как тебя взяли.

— Почему я ещё жив? — спросил я.

Тимербек прожевал и сглотнул.

— Потому что мы подарим тебя хану Сеид-Махмуду.

Имя я знал. Сеид-Махмуд был ханом Астраханского ханства.

— И зачем я ему?

Мурзы переглянулись. Молодой что-то сказал по-татарски, зло и коротко. Тимербек ответил ему одним словом, и молодой умолк.

— Много спрашиваешь, — ответил мне Тимербек. — Радуйся, что дышишь. Сперва мы думали отвезти хану твою голову, а тело по кускам отправить в Москву, чтобы каждый урус запомнил силу татар и понял, что за кровь на Суре и за Сарай приходит расплата.

Я усмехнулся. Мне хотелось сказать ему, что всё изменилось. И если я умру, со временем моё место займут другие. И к русским землям присоединят, Астрахань, Сибирь и другие восточные земли. Это лишь вопрос времени.

Но здравый рассудок у меня не отбили, и я промолчал. Вместо этого я стал прислушиваться к разговору у огня. Из татарской речи мне удавалось выловить только отдельные слова вроде «ат», то есть конь, и «кар», что значит снег. Упоминали хана, говорили что-то про дорогу, про корм. Про меня, кажется, тоже, потому что молодой пару раз мотнул подбородком в мою сторону.

Про моих людей не было ничего. Ни слова, которое я бы узнал. Ни «урус», ни «кыз» — девка. Может, эти темы они обговорили пока я был в отключке. Я не знал, и от этого было тошно.

Курмышские, все двадцать. Я знал каждого в лицо и половину по имени. И сейчас большинство из них мертвы.

Я думал об Иве.

Парень, который её унёс, был здоровый. Я помнил его спину, как он проваливался в снег по колено. Вроде бы он ушёл в ельник и вроде бы за ним никто не погнался.

— «Дай Бог, чтобы это было так», — подумал я.

О том, что меня везут к Сеид-Махмуду, я подумал уже спокойнее.

Что он со мной сделает зависело от того, что ему нужно. Если нужна голова, то её я лишусь в первый же вечер. Но живой я стою дороже мёртвого, это понял Тимербек, и хан поймёт тоже. За живого можно спросить с Руси выкуп. И выручить много… очень много. Серебром, которого у меня, к слову, было больше, чем в сарайской казне. И ещё гарантиями. Что русская рать не пойдёт на Астрахань.

Вот тут я усмехнулся уже про себя.

Потому что гарантий таких Москва дать не сможет. Более того, если со мной что-то произойдёт, то… конечно же боярство обрадуется моей кончине. И наверняка попытается наложить свою лапу на мои мастерские. При этом даже они должны понимать, что моё пленение и смерть — это позор для Руси. А значит на чьи-то плечи ляжет бремя организации похода на Астрахань.

Но если же за меня заплатят выкуп, у Астрахани появится шанс укрепить свою армию.

Так что живым хан меня будет держать ровно столько, сколько нужно, чтобы взять с Москвы как можно больше. А потом… потом я бы на месте хана избавился от меня.

Хреновая ситуация… но объективно лучше, чем сабля над шеей.

И ещё я понимал одно. Пока идут переговоры о выкупе, я буду жить. Гонец до Москвы, гонец обратно, торг, ещё гонец. Это месяцы. За месяцы много чего может случиться. Может прийти Шуйский с полками. Может Кара-Булат договориться с кем-то из астраханских беков, у него там половина степи родня.

А может и ничего не случиться. Тогда буду решать по ситуации. Как всегда.

Я закрыл глаза. Полынь с маком делали своё дело, боль в бедре стала глуше, и юрта поплыла.

Ночью я просыпался несколько раз. Буран снаружи бил без перерыва. Один раз полог сорвало, отчего внутрь попал снег, и двое вскочили, держа его, пока третий привязывал.

Я лежал и слушал своё тело.

Пульс считал по горлу, прижав пальцы к шее. Правая рука для этого годилась, пальцы шевелились.

— «Сто с лишним. Много», — подумал я. Ещё и лоб был горячий, это я тоже чувствовал. Ещё не тот, от которого начинали бредить, но от которого сохло внутри.

Нога пульсировала. Я нашёл повязку на ощупь, положил ладонь сверху. Под тряпкой было горячее, чем везде. И твёрдое.

Вот это было плохо. Я это знал. И решил, что решать буду утром, при свете, сейчас мне вряд ли дадут себе помочь. Главное, чтобы буран не закончился, ведь тогда мы отправимся в путь, и я не смогу нормально осмотреть рану.

Под утро приснился Барс, которого гладила по морде Ива, и что-то тихонько нашёптывала.

Слава Богу, на утро буран не закончился.

Слышно было, как он бьёт в войлок снаружи. Внутри было темно. Костёр разожгли заново, дым не хотел уходить в щель, стлался по низу, ел глаза.

Меня стали перевязывать.

Делал это тот же парень, который вечером принёс полынь.