Рассвет русского царства. Книга 16 - Тимофей Грехов

получает Сарай, титул наместника, и мы держим его на троне, пока он держит слово. Литвины думали, что покупают себе ручного хана, который сожрёт Орду изнутри и ослабит Менгли-Гирея. Они и не ошиблись, только хан был не их. Казимир дал денег, Хасан на эти деньги собрал людей, братья его разбили, но не добили. Он ушёл за Волгу. Осенью мой человек нашёл его у Яика и отвёз грамоту, и если всё получится, то во время сражения он ударит братьям в спину.

Кара-Булат слушал, не моргая.

— С октября от него не было ни слова, — продолжил я. — Я не знал, жив ли он, и помнит ли, что обещал. Сегодня на льду он мне кивнул. Так, что никто не заметил… а прислал стрелу.

Мурза долго молчал.

Потом усмехнулся и покачал головой.

— Дааа, — протянул он. — Такого шага я от тебя не ожидал. — Он покачал головой ещё раз. — А ты, выходит, давно планировал поход на Орду. Ещё когда мы под Казанью стояли, а Хасан сидел в твоём порубе.

— Можно сказать и так, — не стал я вдаваться в подробности о том, что план созрел, когда Олелькевич прибыл в Москву.

— Честно сказать, воевода, — подумав произнёс Кара-Булат и посмотрел на жаровню, — я считал, что мы никак не успеем захватить Орду. Не этой зимой. Я думал, побьём их на льду, потому что с пушками не побить их нельзя, а дальше они разбегутся по степи, и мы будем гоняться за ними до весны. Потом, как дороги встанут, будем снова за ними гоняться. Так я думал… ведь степь широкая. Её можно бить, но нельзя взять. Но теперь… — он поднял на меня глаза. — Если Хасан и впрямь ударит в спину братьям, у нас есть шанс. Потому что тогда Орда не разбежится. Тогда у неё будет хан. Свой, ахматовой крови. И этот хан будет наш.

— Именно так.

— И он это понимает?

— Понимает. Он умный. Умнее братьев.

Кара-Булат кивнул. Потом, помолчав, добавил.

— То, что он умный, может быть как хорошо для нас, так и плохо. Помни об этом.

— Благодарю за совет, — слегка поклонился я. — Будут помнить.

После чего я поднялся.

— Я прошу тебя, мурза. О моих планах ни с кем не говорить. Ни с Шуйским, ни с Ярославом… и даже со своими. Пока не кончится бой. Потом можно будет.

Кара-Булат тоже встал.

— Эта тайна в надёжных руках, — сказал он. — Даю слово.

Мы обменялись поклонами, и я вышел.

Остаток дня тянулся медленно.

Я обошёл полки. Заглянул к Фёдору в лекарские сани, где он с Инной перебирал нитки и кипятил инструмент, готовясь к тому, что произойдёт на днях. Посидел с Шуйским и Ярославом за общим котлом. Потом проверил кухни. Всё было в порядке.

Наконец-то в небе поднялась Луна.

Ратмир ждал у крайнего гуляй-города.

Полусотня стояла за щитами, спешившись. Все в тёмном, как я велел, кольчуги под кафтанами, чтобы не блестели. Лица замотаны до глаз. Кони в попонах, морды обмотаны тряпками, как учил Кара-Булат, и ни один не фыркал. Арбалеты взведены, но болты не наложены, чтобы никто не выстрелил случайно. У кого были пистоли, те держали их под кафтаном.

— Идём? — спросил Ратмир.

— Да, — ответил я, и продолжил: — Полусотню оставим под бугром, в снегу. Со мной наверх пойдёшь ты. И ещё пятеро. Отбери лучших.

— Кого?

— Сам выбери. Ты же сотник, — проворчал я.

Он кивнул и показал пальцем на пятерых. Они вышли из строя.

Вскоре мы выступили.

Сначала по льду, вдоль левого берега, держась в тени откоса, где луна не доставала. Шли пешком, ведя коней в поводу, потому что верхом нас было бы видно за две версты. Снег предательски скрипел, и я приказал идти след в след, чтобы скрипу было меньше, и всё равно было ощущение, что нас слышно до самого Сарая.

Через версту поднялись на берег.

Полусотню я оставил у подножия, с северной стороны, в промоине, где снег был глубже. Велел лечь и коней положить тоже — курмышские это умели, и кони умели. Пятьдесят тёмных бугорков в снегу и, если не знать, что они там, не увидишь.

Мы с Ратмиром и пятерыми поднялись на гребень.

Впереди, если смотреть на юг, гребень тянулся ещё с полверсты, а потом спускался в низину, где горели костры ордынского стана. Сотни костров. Тысячи.

Мы залегли.

Ратмир справа, я в середине, пятеро веером. Арбалеты на снегу перед собой. Я вытащил пистоль, взвёл и положил рядом с правой рукой.

И стали ждать.

Ждать было холодно.

Снег под кольчугой таял и снова замерзал. Пальцы деревенели. Я шевелил ими, сжимал и разжимал, чтобы не потерять чувствительность.

Прошёл примерно час, но никого в ночи видно не было.

Ратмир рядом не двигался. Он умел лежать в снегу часами, и учил этому курмышских.

Прошёл второй.

Луна стояла уже высоко, и до середины ей оставалось немного. Костры в низине стали редеть, ордынцы ложились спать. Один из пятерых воинов продрог и чуть слышно стучал зубами. Тогда Ратмир, не поворачивая головы, ткнул его локтем, и стук прекратился.

В какой-то момент я подумал, что Хасан не придёт. Что стрела была ловушкой или проверкой, или что его перехватили братья, или что он передумал, или что его люди не смогли выйти из стана незамеченными. Вариантов было много, и ни один из них не был хорошим.

Я уже поднял руку, чтобы дать Ратмиру знак уходить.

И в этот момент один из пятерых, тот, что лежал левее всех, чуть слышно щёлкнул языком.

Я повернул голову.

Из степи, с юга, вдоль гребня, шли пять теней.

Не прячась, но и не торопясь. При луне их было видно хорошо, чёрные силуэты на белом, и шли они ровно, не сбиваясь.

Курмышские наложили болты. Я услышал, как щёлкнули пять тетив, вставая на место. Ратмир рядом со мной вытащил пистоль и взвёл курок. Я взял свой.

Мы принялись ждать.

Тени подошли шагов на пятьдесят. Остановились. Постояли немного. Потом одна тень из них отделилась и пошла вперёд, и когда до неё оставалось шагов тридцать, я услышал голос.

— Боярин Строганов, может, всё-таки поговорим, прежде чем ты мне кровь пустишь?

Это был Хасан. Я узнал его по голосу.

Я не отвечал сразу. Смотрел. Он