Лучший травник СССР 4 - Сергей Александрович Богдашов

— Значит, так, — начал я тихо. — В овраг я пойду один. Ты с ружьём идёшь следом. Воланд со мной не пойдёт — он внизу бесполезен, там бурелом, он только лапы переломает. Но ты, — я повернулся к псу, — Будешь ждать сигнала. Если я крикну или свистну — бросайся вниз, но только по команде. Понял?

Воланд моргнул. Умный, чертяка.

— А если он на тебя сверху прыгнет? — спросил Василий, и в голосе его не было страха — только холодный расчёт.

— Тогда я постараюсь подставить штык. Но ты не зевай. Один выстрел — в грудь. Второй — в голову. Если промажешь, он уйдёт.

— Не промажу.

Я кивнул и мы начали спускаться.

Овраг был глубокий, с крутыми склонами, поросшими мхом и каким-то колючим кустарником. Под ногами хрустел валежник, но я ступал осторожно, стараясь не шуметь. Снег здесь почти не лежал — только в самых тенистых местах, серыми пятнами. Чем ниже я спускался, тем сильнее пахло сыростью и чем-то сугубо звериным — тяжёлым и кисловатым.

Я держал карабин наготове, но палец пока не ложился на спуск. Сначала — найти. Потом уж стрелять.

Зверь был там, где я и думал. В дальнем конце оврага, под завалом из трёх поваленных осин. Там темнела нора — не нора, а углубление, выстланное сухой травой и мхом. И в этом углублении лежал он.

Сначала я увидел глаза — жёлтые, с вертикальным зрачком, они смотрели прямо на меня. Потом — силуэт. Огромный, гораздо крупнее Воланда, с мощной грудью и длинными задними лапами. Шерсть тёмная, почти чёрная, с седыми подпалинами на боках. Он не рычал, не скалился — просто ждал. Как будто знал, что я к нему приду.

Я остановился шагах в десяти. Поднимать карабин было поздно — он бы успел прыгнуть. Нужно было что-то другое.

— Ну, здравствуй, — сказал я негромко. — Хорош тут сидеть. Выходи.

Он не двинулся. Только уши прижал — и в этот момент я понял: он не просто зверь. В его взгляде было что-то человеческое. Что-то, что смотрело на меня и оценивало.

Тогда я сделал шаг вперёд. И ещё один.

Он встал. Медленно, будто нехотя. И я увидел, какой он огромный — в холке мне по грудь. Лапы — как мои ноги, только толще. Когти — чёрные, длинные, загнутые. Если вертикально встанет, то больше двух метров окажется.

— Ладно, — я опустил карабин ещё ниже. — Давай по-честному. Выходи.

И в этот момент он прыгнул.

Я успел уйти в сторону — на полшага, не больше. Он пролетел мимо, но задел меня плечом, и я упал, больно ударившись о какой-то корень. Карабин отлетел бы в сторону, но у меня оборот ремня на руке.

Он снова прыгнул. Я встретил его штыком — снизу вверх, целя в грудь. Лезвие вошло в плоть, но неглубоко: он дёрнулся, и я почувствовал, как вывернутый приклад выскальзывает из пальцев. Тогда я ударил его кулаком — прямо в морду, в нос. Он взвыл — не по-звериному, а как-то по-бабьи, высоко и жалобно. И отскочил.

Я же вскочил на ноги и прыгнул вперёд. Штык снова оказался в его груди. Кровь — тёмная, почти чёрная — закапала на мох.

— Васька! — заорал я. — Сюда!

Оборотень снова бросился — теперь на звук, насаживаясь на штык, а потом ушёл в сторону. Я успел отпрыгнуть за ствол поваленной осины. Он врезался в дерево, и оно треснуло. Я дважды выстрелил, и он снова попробовал достать меня в прыжке, а я снова принял его на штык, но не выдержав веса, припал на колено, упирая приклад в землю.

И тут сзади грянул выстрел. Пуля ударила оборотня в плечо, и он взвыл — на этот раз от боли. Второй выстрел — в шею. Он дёрнулся, попытался бежать, но его зашатало.

— Вася! По башке ему!

Два выстрела почти слились. Первый жакан ударил куда-то в щёку, закрытую костяной пластиной, но башку ему лихо встряхнуло, а второй — лучше не придумаешь — зашёл куда-то под ухо и вынес здоровый кусок затылка.

Оборотень опал, но всё ещё был жив.

Он смотрел на меня — жёлтыми глазами, в которых уже не было злобы. Только страх. И что-то ещё. Может быть, облегчение.

Я выдернул штык и выстрелил. Один раз. В голову. Почти в упор. Прямо в глаз.

Тишина наступила сразу. Только где-то вдалеке крикнула птица, да Воланд, спустившийся следом за Василием, тихо рычал, обнюхивая тело.

— Всё? — спросил Василий, подходя. Лицо у него было бледное, но руки не дрожали.

— Всё, — я вытер лоб. — Проверим, нет ли где ещё следов.

Мы обошли овраг, но ничего не нашли. Только эта нора, только этот зверь. Одиночка.

— Что с ним делать будем? — Василий кивнул на тело.

— Сожжём. Здесь же. Чтобы никто не нашёл и этого мяса не нажрался. Хватит с нас оборотней.

Я собирал хворост. Василий нарубил сушняка, которым мы обложили тело зверя и подожгли. Оно горело долго, и запах был тяжёлый, сладковатый. Я стоял и смотрел, как огонь пожирает то, что когда-то было человеком — или зверем. Или и тем, и другим. Поди, узнай.

— Домой, — сказал я, когда от костра остались только угли. — Завтра участковому скажем, что нашли следы и гнали зверя до самой границы района. Пусть ищут в другом месте.

Василий кивнул. Мы поднялись по склону, и Воланд шёл рядом, изредка оглядываясь. На душе было пусто. Не потому, что я убил. Потому, что опять пришлось убивать.

До кордона добрались уже в темноте. Таня ждала на крыльце, и по моему лицу сразу поняла — что-то случилось.

— Живой? — спросила она.

— Живой и не ранен, — я осторожно обнял её, чтобы не испачкать. — Всё. Закончилось.

Она не стала расспрашивать. Только прижалась крепче. А я стоял и думал, что, наверное, это не последний раз. Что где-то там, в лесах, ещё есть такие твари. И что рано или поздно они снова придут. Но сейчас — тихо. Сегодня можно выдохнуть.

На следующий день я заехал к участковому.

— Прогнали мы зверя. Пока гнали, сумели несколько раз выстрелить, но он всё равно ушёл, даже раненый. А там темнеть начало, и мы обратно