Там, где упало небо - Алекс Крэйтон
Жара пришла внезапная, удушливая, совершенно не северная. К полудню термометр на стене избы показывал плюс тридцать два. Воздух дрожал над болотами. Комары, наоборот, исчезли, попрятались неизвестно куда. Птицы замолчали. Даже речка, казалось, текла тише обычного.
— Гроза будет, — сказал Степан, глядя на небо. — Сухая. Без дождя.
— Сухая гроза в тайге — это пожар, — заметил Петрович.
— Бывает, — кивнул егерь. — Дежурить будем.
К вечеру на западе собрались тучи. Не обычные, серые, а какие-то странные: тёмно-лиловые, с зеленоватым отливом по краям. Они не двигались, просто висели над горизонтом, медленно наливаясь тяжестью, как переспелый плод.
Шаповалов стоял на крыльце избы и смотрел на них. Кожа на руках покрылась мурашками. Волосы на затылке, казалось, шевелились сами по себе, будто от статического электричества.
— Вадим Сергеич!
Костя выскочил из избы с планшетом в руках. Лицо у парня было бледным.
— Базовая станция. На Стойковиче. Мы её не сняли.
Вадим выругался. Тихо, но от души.
Базовую станцию, приёмник, который должен был непрерывно записывать данные в течение нескольких суток, оставили утром на вершине горы, на одном из пунктов. Собирались снять завтра. Но если гроза...
— Там же вершина, — сказал Лыков. — Открытая. Если молния ударит...
— Знаю.
Приёмник стоил как хорошая иномарка. Брыль бы не простит. Да и данные, записанные за трое суток, пропадут.
— Я схожу, — сказал Шаповалов.
— Я с тобой, — Петрович уже натягивал энцефалитку.
— Нет. Ты тут нужнее. Если пожар начнётся, Степану понадобится помощь. Я быстро. Туда час, обратно час. Гроза пока стоит, не двигается.
Звягин посмотрел на него тяжело. Хотел возразить, это было видно по лицу. Но промолчал. Только сунул в руку рацию.
— Каждые пятнадцать минут на связь. Понял? Каждые пятнадцать.
— Понял.
— И, Сергеич... — Петрович замялся, что было на него совсем не похоже. — Ты там это... аккуратнее.
Тропа к горе Стойковича шла сначала по сухому склону, через молодой сосняк, потом поднималась вверх, огибая обрывы, усыпанные курумником, каменными россыпями, поросшими лишайником. Вадим шёл быстро, почти бежал, и всё равно казалось, что время утекает сквозь пальцы.
Тучи на западе по-прежнему стояли неподвижно. Только теперь в их глубине что-то вспыхивало. Беззвучно. Бледные лиловые сполохи, как отблески далёкого костра.
Рация зашипела.
— Сергеич, как ты?
— Нормально. Иду. Половина пути.
— Принял. Тут у нас тихо. Степан говорит, ветра нет совсем. Странно.
Ветра действительно не было. Совершенно. Ни одна ветка не шевелилась, ни одна травинка не дрожала. Воздух был плотным, тяжёлым, будто застывшим. И пахло чем-то... Шаповалов не сразу понял чем. Потом понял. Озоном. Как после грозы. Только грозы ещё не было.
На вершину поднялся к половине двенадцатого ночи. Небо над головой стояло перламутрово-серое, светлое, а на западе тучи уже подползли ближе, раскинулись. Вспышки внутри них стали чаще, но по-прежнему беззвучные.
Базовая станция стояла на месте, на штативе над центром пункта. Экран приёмника светился. Вадим подошёл, глянул.
Ноль спутников.
Ничего удивительного, учитывая всё, что творилось в последние дни. Шаповалов начал отсоединять антенну.
И тут заметил странное.
Рядом со старым бетонным монолитом пункта, в мху, что-то блестело. Небольшое, тусклое, металлическое. Вадим наклонился, разгрёб мох пальцами.
Это был репер. Старинный геодезический знак, чугунная марка, вбитая в камень. Таких Шаповалов видел сотни: советских, пятидесятых и шестидесятых годов, с серпом и молотом, и надписью "Геодезическая служба". Но этот был другим. Литым, тяжёлым, покрытым ржавчиной. На поверхности проступала надпись, почти стёртая временем.
Вадим посветил фонариком.
"В. Т. Д. 1910".
Военно-топографическое депо? Нет. Военно-топографический... Не может быть. Здесь, в тысяча девятьсот восьмом году, не было никаких геодезистов. Никаких экспедиций. Ни одной живой души, кроме эвенков-оленеводов. Первые исследователи пришли сюда только в двадцать седьмом.
Но репер был. Старый, ржавый, настоящий.
Под надписью виднелись ещё буквы, совсем мелкие. Шаповалов наклонился ближе, почти касаясь лицом металла.
"Шаповаловъ".
С твёрдым знаком на конце.
Как на лимбе теодолита Трындина.
Вадим отшатнулся. Сердце колотилось так, что отдавалось в ушах. Это шутка. Чья-то дурацкая шутка. Костя? Нет, Костя бы не успел. Да и зачем? Петрович? Тем более нет. Совпадение? Однофамилец? Мало ли Шаповаловых на свете?
Рация зашипела. Сквозь треск пробился голос Звягина:
— Сергеич... ты... слышишь... у нас тут... небо...
Вадим поднял голову.
Тучи стояли прямо над вершиной. Огромные, тёмно-лиловые, с зелёными прожилками. А в самом центре, прямо над головой, в них открывался просвет. Круглый, идеально ровный, как зрачок гигантского глаза. И в этом просвете было не небо. Не перламутровое июньское небо Эвенкии.
Там была ночь. Тёмная, глубокая, звёздная.
Как тогда, в окуляре старого теодолита.
Компас в нагрудном кармане, казалось, сошёл с ума: Вадим чувствовал, как стрелка бьётся о стекло, мелко, часто, будто пойманная птица. Часы