Вещая Мара - Степан Пропан
Локальное возмущение: гамма-фронт. Плотность потока: критическая. Острая фаза: наступила. Рекомендовано укрытие и отключение оборудования.
В начале переноса я уже читал сводку про Чёрную Кромку рукава, но та шла годами, а эта буря ломилась сквозь борт прямо сейчас. Выполнять совет последней строки больше не требовалось — за навешенными справа панелями и дверями я и так выключил всё лишнее.
— Началось, — произнесла Ника в моих наушниках.
— Слышу тебя, — ответил я.
Пошла минута номер один. Я сидел в кресле, намертво притянутый двумя ремнями на плечах, с закрытым и защёлкнутым забралом шлема; на притушенном стекле передо мной светились только остатки покупного, найденного и личного воздуха, цифра 93 % в графе корпуса да секунды часов, а когда я вслух спросил, держится ли «Мара», панель мигнула значком нормы контура.
Через три минуты щелчки дозиметра слились в частую дробь без пауз. В углу экрана молча погасла строка дальнего радара.
Я ведь заранее знал, что антенна на спине сгорит сразу, и сам вычеркнул этот узел из списка ещё полчаса назад, но всё равно несколько секунд тупо смотрел на пустое место на стекле, словно ждал каких-то пояснений или извинений от Борта. В канале кашлянула статика. С тем же полусекундным опозданием Ларина сообщила, что её дальний радар тоже только что ушёл.
Когда часы отсчитали пять минут, у меня под языком вдруг разлился резкий привкус меди. Слюна во рту разом сделалась густой и вязкой, словно клейстер, — я попробовал сглотнуть раз, другой, третий, но горло меня не слушалось.
Шесть минут. Плафон над головой мигнул и едва не погас. Я затаил дыхание, плотнее прижал перчатку к подлокотнику: модуль всё ещё гудел, его дрожь передавалась через раму кресла. Цифры времени на экране снова проступили чётче.
Отметка семь сняла с обшивки процент — показатель корпуса опустился до 92 %, а сам экран вдруг почернел на две секунды, прежде чем вернуть мне три строчки. Ещё через две минуты, на отметке девять, с интервалом в несколько секунд выскочили два уведомления об отказе двух сборщиков под брюхом.
О третьем сборщике сообщения не было. То ли аппарат чудом уцелел за выступом киля, то ли Борт просто не успевал собирать отчёты по шине, я не знал; нажав тангенту, я передал Нике, что потерял два сборщика, и её ответное «Слышу» пришло через полсекунды, но поверх слова уже шёл треск.
Одиннадцать минут. Статика в гарнитуре разрослась настолько, что моё собственное дыхание под стеклом шлема стало громче её голоса, и когда корпус просел ещё на две единицы, а я крикнул в микрофон про 90 %, в ответ из шума мне удалось разобрать только одно повторенное эхом слово «девяносто».
Отметка двенадцать зажгла сбоку от часов строку перегрузки входных цепей. Устройства этих цепей я не знал и уже потянулся было запросить справку у системы, но вовремя одёрнул пальцы, чтобы не нагружать работающий на пределе контур лишними вопросами, и просто стал перечитывать строчку вместе с тремя основными раз в минуту.
Через тринадцать минут от начала удара я снова позвал катер и спросил, как дела у неё самой. Сквозь скрежет эфира до меня долетели только три слова — «держу», затем «экран» и следом «сорок».
Смысл числа оставался загадкой. Проценты ли это её обшивки, минуты воздуха или километры — гадать вслепую было совершенно бесполезно, поэтому включать цифру в свой расчёт я по правилу тестировщика не стал и переспрашивать тоже не решился, ожидая её следующего слова.
Пошла минута номер четырнадцать. Дозиметр выл сплошной нотой, отдельных ударов частиц уже не разобрать. Я перестал слушать динамик и следил за бегущими цифрами прибора.
На отметке семнадцать минут отказал резерв связи, хотя основной канал всё ещё цеплялся за луч «Кассандры». А ещё через минуту, на восемнадцати, с табло дозиметра пропало и само число потока — вместо цифр там загорелся треугольник.
Шкала кончилась. Поняв, что излучение пробило потолок прибора, я просто запомнил эту минуту на часах, чтобы позже, если мы выберемся отсюда живыми, хотя бы посчитать, сколько времени «Мара» провела за пределами шкалы.
К девятнадцати минутам привкус металла во рту усилился до тошноты. Я осторожно прикусил кончик языка, проверяя, не отнялась ли чувствительность, — боль пришла сразу, но сглотнуть слюну по-прежнему не выходило, так что я сжал губы и принялся дышать носом.
Двадцать минут позади. Из тридцати семи минут острой фазы при условии верного расчёта Ники нам оставалось пережить ещё семнадцать, а поскольку экранные минуты тянулись куда медленнее моих собственных действий, я умножил семнадцать минут на свои двенадцать вдохов в минуту, получил 204 вдоха и начал шёпотом отсчитывать их в обратную сторону — двести четыре, двести три, двести два, — привязывая ожидание к каждому движению грудной клетки.
Отметка двадцать один подарила мне одну секунду тишины. Помехи в наушниках вдруг расступились, и я отчётливо услышал её короткое, ровное дыхание — один вдох и выдох. Статика снова захлопнула линию.
На двадцати двух минутах корпус показал 89 %. Экран теперь гас и мигал раз в минуту, и всякий раз я ждал, что стекло передо мной больше не включится, а я останусь сидеть в ослепшей консервной банке до самого конца бури.
Когда часы показали двадцать пять минут, сквозь треск и свист до меня почти целиком долетел один вопрос — «Живой?». Я тут же выдохнул в микрофон короткое «Да».
На отметке двадцать шесть минут мне вдруг вспомнились четыре контейнера Тихона Бельского за двумя переборками в трюме. До удара я осматривал только пломбы с кругом Конклава. О содержимом ящиков и о том, как груз переносит гамма-поток, я ничего не знал. Отстегнуть ремни и выйти из защищённой рубки ради проверки трюма сейчас было нельзя.
Даже если там внутри под свинцовыми печатями плавилось что-то бесценное, сделать с этим из пилотского кресла я ничего не мог. Срок доставки до конца двадцатых суток никто не отменял, но сначала требовалось просто дожить до утра.
Через минуту, на двадцати семи, строка перегрузки цепей внезапно исчезла с экрана без всяких объяснений. Контур снова писал норму, хотя я ещё долго продолжал с недоверием коситься на пустое место в углу.
Когда пошла минута номер двадцать восемь, я вызвал на стекло схему обшивки по секторам и сравнил между собой два борта «Мары». Справа, где поверх шпангоутов внахлёст висели двенадцать панелей и две двери со склада, проценты прочности уходили заметно медленнее, чем на открытой левой стороне, — разница достигла уже двух процентов. Хорошо, что не успел продать эти листы.
Тридцать минут. Я переводил глаза с часов на