Преддверие II - Елена Федина
– Ты так говоришь, Лили, потому что королева умерла, – сказала я с отчаянием, – а принц Антуан жив. Хотя всем понятно, что никакого порядка этот балбес не наведёт. Мёртвых хулить неопасно, они не воскреснут!
– Замолчи, – почти шёпотом проговорила Лили, – замолчи, Жанет. Все знают, что ты блаженная, но даже тебе такие вещи говорить не стоит. И вообще, лучше бы тебе отсюда убраться подальше.
– Почему? – насторожилась я. Второй раз сегодня меня предупреждали об одном и том же.
– Ты меня спрашиваешь? – искренне удивилась Лили.
– А кого мне ещё спрашивать?
– Тогда, голубушка, сначала ответь: за что тебя так любила королева?
– Она меня не любила, она просто пожалела меня.
– Кто? Мария-Виктория? Пожалела? – Лили выразительно усмехнулась; она не допускала даже мысли, что королева могла кого-то пожалеть, – она ни за что бы мне не поверила.
– Да, она была очень одинока и несчастна, – сказала я, понимая всю безнадёжность этих слов: никто, решительно никто не любил мою несчастную королеву, – она была одинока… и я тоже.
– И что?
– И ничего. Я готовила ей диетические блюда, сама пробовала, чтобы не отравили, убирала в её кабинете и в спальне. Она со мной почти не разговаривала. Я была для неё никто, просто служанка.
– И поэтому она приставила к тебе охрану и велела не спускать с тебя глаз?
– Какую охрану?! Да за мной сроду никто не следил!
– Жанет, наивная ты наша! Об этом знают все, кроме тебя.
– Она боялась, что я убегу?
– Она боялась, что тебя убьют.
– Бред какой-то, – пролепетала я.
– Послушай, – Лили наклонилась к самому моему уху, – я, конечно, мало что понимаю в ваших делах, но одно мне совершенно ясно: защищать тебя больше некому.
Всё перемешалось у меня в голове. Мой маленький личный опыт совершенно не соответствовал тому, что говорили все вокруг. До этого дня я твёрдо знала, что королева красива и добра, герцогиня Юлиана жестока и своенравна, а я, кухарка Жанет, дочь прачки, настолько ничтожна, что меня даже стражники на дворцовых воротах не замечают, если я выношу своей младшей сестре корзину с едой. Когда я в первый раз мимо них прошмыгнула, они даже голов не подняли и продолжали играть в кости, я удивилась, обрадовалась и приписала это своему ничтожеству: такая я маленькая, незаметная, некрасивая, что на меня даже смотреть не хочется! А у них… а у них просто был приказ?!
– Послушай, Лили, но я ведь абсолютно ни в чём не замешана!
– А ты подумай хорошенько.
Думать я ни о чём уже не могла, голова моя была сжата тисками, сердце стучало глухо и болезненно, хотелось взять его рукой и унять. Я чувствовала себя беспомощной и глубоко несчастной, мне было тревожно и даже страшно и хотелось уткнуться лицом в колени доброму святому Робину и разрыдаться.
– Хочешь морковку? – спросила Лили, вытирая руки фартуком.
Я замотала головой и молча поплелась к выходу. В окна галереи, по которой я уныло брела, долетал звон разбитого стекла, и мне казалось, что он будет преследовать меня всю жизнь. Хотелось зажать руками уши и бежать, бежать, бежать! Но, наверное, чтобы испить чашу страданий до конца, я подошла к перилам и посмотрела во двор.
Щека моя вжалась в шершавую каменную опору, колени подогнулись, а из груди вырвался стон облегчения: приехал Зарих! Прекрасный, весёлый, добрый Зарих! Никогда не унывающий Зарих!
– Приехал, приехал… – повторяла я с надеждой, как будто его приезд мог что-то исправить.
Он бодро сидел на своём сером коне, ветер трепал его русые кудри, а дорожная шапка с торчащей из неё стрелой лежала чуть поодаль на траве. Её сбил, очевидно, принц Антуан, который теперь стоял подбоченясь и довольно хохотал. К таким его шуткам все уже привыкли. Кроме меня.
Зарих на эту наглость не ответил, как, впрочем, не ответил бы никто, разве что герцог Тиманский; он спрыгнул с коня и пошёл своей дорогой. Я знала куда. В траурную залу.
Когда я заглянула в приоткрытую дверь, он стоял над гробом матери, непривычно ссутулившись, и подавленно молчал.
Я осмелилась войти.
– А, поварёшка… – сказал он, даже не поворачиваясь.
Колени мои снова подогнулись. Зарих усмехнулся.
– Весело у вас тут!
– Вы же знаете принца…
– Тиманские здесь?
– Только что приехали.
Голос мой дрожал. Я слишком долго, целый месяц, его не видела, чтобы не трепетать как осиновый листочек от мучительного счастья видеть его и говорить с ним. Я не стоила его подмётки!
Я была несчастней всех несчастных, потому что не могла бы ему послужить даже в качестве забавы – такое иногда случалось с бедными служанками. Я была обречена, стиснув зубы, провожать его взглядом и по ночам кусать от обиды подушку! Потому что я была некрасива! Некрасива! Я была не-кра-си-ва! Маленький, рыжий, пучеглазый лягушонок с кривыми ножками, сутулой спиной, рахитично вздутым животом и большими оттопыренными ушами, которые не могла скрыть ни одна причёска! О господи, как я ненавидела свои уши!
– Воды.
– Что?
– Воды принеси.
Я метнулась к графину на столе, от волнения наступила на собственный подол, упала на пол, нелепо размахивая руками, а подняться уже не смогла – я просто разревелась от презрения к себе, от собственного бессилия и всех тех ужасов, которые пережила за последние три дня.
* * *
Королева умирала долго и мучительно, последние дни она почти не приходила в сознание, а когда приходила, всё равно продолжала бредить наяву. То она, как маленький ребёнок, повторяла: «Не хочу, не хочу…», то кусала губы, то молча плакала. Уже незадолго до смерти, когда я поправляла ей подушки, она взяла меня за руку и заставила сесть рядом с собой на кровать. Её красивое лицо было ужасно бледным, губы посинели, глаза ввалились и потухли, как предрассветные звёзды, но всё равно она была красивой, всё равно!
– Ты прости меня… слышишь?
– За что, ваше величество?
– Ты же знаешь, я не хотела…
Она меня с кем-то путала. Я беспомощно оглянулась на придворного лекаря, господина Ромьо, который дежурил у её постели неотлучно; он только развёл руками: ничего уже нельзя было поделать.
– Я не хотела…
Мария-Виктория вцепилась в обе мои руки коченеющими пальцами.
– Я знаю, она отравила меня!
– Кто, ваше величество?!
– Королева.
Мы с придворным лекарем опять недоуменно переглянулись.
– Бред, – заключил он.
Тогда она посмотрела на нас и засмеялась. Из последних сил. Смех был похож на рыдания. И мне в первый раз стало жутко.