Погасший очаг - Алекс Эвейкин
— Я ведь не про сейчас просила, Миша, — добавила она негромко. — Я вообще говорила.
К этой минуте на крыльце я возвращался потом куда дольше, чем к бумаге брата: бумага Саши была ошибкой человека, который сел и посчитал, а я не считал вовсе — просто испугался и захлопнул дверь. Ночью в доме бились четыре сердца и пятое за стеной наверху, слабое и ровное, как все двадцать два дня. Ни одно не пропало, и Сашино больше не уходило вбок, потому что уже стояло вбок.
Глава 25. Восьмой стул
Аникей Прохорович перехватил меня в сенях в седьмом часу утра двадцать третьего дня, и лицо у него было такое, какого в дворецкой росписи не значилось вовсе. Обыкновенно он встречал меня либо укором, либо вежливым смирением перед очередным хозяйственным безумием, а тут стоял у вешалки в белых нитяных перчатках и глядел поверх моего плеча так, словно в кладовой среди ночи без спросу отелилась чужая корова.
— Помилуйте, ваше сиятельство, я не смел бы задерживать вас с утра пустяшным дровяным счётом, — произнёс Аникей, дождавшись, пока я возьмусь за голенище сапога. — Да только по сухой берёзовой лучине у меня в тетради вышло несогласие, какого за полвека службы не бывало.
— Говорите прямо, Аникей Прохорович, сколько там набежало? — спросил я, вгоняя пятку в жёсткую кожу. — Нас в доме осталось одиннадцать душ вместе с вами, разгуляться особо некому.
— Кухня за полтора суток выбрала из сухого короба девять пучков, ваше сиятельство! — вздохнул Аникей с сокрушённым достоинством. — А ведь весь верхний дом берёт один пучок в неделю, да и то в марте, когда в печах сыро.
В его старорежимном голосе не слышалось ни жалобы, ни доноса на деревенского парня. Аникей просто принёс цифру, которая отказывалась сходиться в его хозяйстве: когда трещит по швам целый уклад, старому человеку остаётся держаться хотя бы за счёт берёзовой щепы в чулане. Я натянул второй сапог, поправил закатанный рукав и пошёл вниз по каменной лестнице.
В первой жизни я сорок лет прожил с одним ремесленным убеждением. Люди в отчётах врут складно, а расход не врёт почти никогда, потому что его не сочиняют — его тратят. Можно месяц слушать доклады, а потом заглянуть в накладную по маслу, и месяц станет ясен за полторы минуты. Девять пучков лучины при малом огне означали чей-то день на коленях перед топкой.
Прошка сидел на низком табурете боком к большой печи и держал на весу сухое поленце. При моём появлении семнадцатилетний парень мгновенно вытянулся в струнку, но руки выдавали его с головой: левая лежала в чистой полотняной перевязи, а здоровую правую он зажал под коленом, чтобы тише дрожали пальцы после двух бессонных ночей.
— Доброго здоровья, ваше сиятельство, всё идёт как велено! — выпалил Прошка, порываясь вскочить с табурета. — Три поленца в устье, гляжу без отлучки!
— Сиди спокойно, Прошка, не вскакивай передо мной как перед исправником, — сказал я и сел на мучной ларь напротив печи.
Огонь под сводом и впрямь стоял образцовый: невысокий, ясный, три берёзовых полешка домиком, ни копоти, ни воя в трубе. В кухне пахло тёплой глиной, а кирпич по краям заслонки за двое суток обзавёлся серой сухой каёмкой, какой у него не было сто три года. Загляни сюда любой проверяющий — хоть сейчас пиши в лист исправную сушку.
— Бранить я тебя не собираюсь, слово даю, — добавил я, глядя на белую горку огарков у поддувала. — Скажи лучше прямо: сколько раз за вчерашние сутки ты её заново с бересты запаливал?
Прошка растерянно моргнул белёсыми ресницами и посмотрел на меня без всякого испуга. Это искреннее удивление я отметил сразу: парень не юлил, для него в моём вопросе вообще не пряталось подвоха.
— Дык я угольком на шестке черчу, ваше сиятельство, ночью одному скучно глядеть, — ответил Прошка, поворачиваясь к исчерченному камню. — За вчерашние сутки сорок два раза вышло, да с полуночи ещё одиннадцать.
— Погоди, оно гаснет само по себе, без ветра и без сырости? — уточнил я, подаваясь вперёд.
— Само и есть, безо всякого дыма! — отозвался Прошка с готовностью человека, у которого наконец спросили про его работу. — Постоит с полчаса, когда до часа дотянет, а потом раз — и сядет на под, будто сверху ладонью прикрыли. Я тогда бересту подсуну, лучину от малой плиты принесу, запалю заново, и оно опять стоит.
— И ты за двое суток ни Гавриле Ильичу, ни мне ни слова не сказал?
— А чего зря людей дёргать, ваше сиятельство? — удивился Прошка и развёл здоровой рукой. — Гаврила Ильич велел: гляди, чтоб не вырос и не сел! Оно садится, а я его назад подымаю — на то меня сюда с двумя глазами и посадили, это ж и есть работа.
Мне понадобилась вся выдержка, чтобы не расхохотаться и не схватиться за голову разом. Парень был кругом прав! Сорок семь лет назад пятнадцатилетний подручный губернских печников таскал сюда глину и видел три таких же гашения, про которые рассказывал мне в первый день, показывая ладонью сверху вниз. А я выслушал мастера и разнёс услышанное по двум книгам в голове. В одной стояли под,