Погасший очаг - Алекс Эвейкин
— Звали к котлу? — переспросил я быстро. — И что твои?
— А ничего, облизнулись и отошли, — отрезал Кондрат Ильич, поворачиваясь ко мне. — Я своим сказал: у них ни крошки не брать — ни каши с мясом, ни хлеба, ни табаку, хоть с голоду пухни. Не знаю, как по книгам, а я на охоте, на людях и на собаках одно видал: когда чужой человек тебя неделю кормит, ты через неделю на него по-другому и глядишь.
Я промолчал: старый охотник знал руками закон, который я в этом доме открыл на ощупь и не мог назвать вслух. Кондрат перевёл тяжёлый взгляд на двух волкодавов у соседского полога.
— И вторая беда вышла, с собаками, — прибавил он глухо. — Мои вольно ходят, воду слушают, а ихние на цепи сидят. Пёс на цепи вольного не признаёт, облаивает, и мои теперь не водой заняты, а всю ночь брешутся с соседями. Двадцать лет учил молчать, пока тварь не выйдет, — за одну ночь разучились.
Через четверть часа Евсей Тарасов сам подошёл к нашей яме и встал в трёх шагах, не ближе.
— Дозвольте по делу, ваше сиятельство, — произнёс он ровно. — У Кондрата Ильича люди после схватки битые, а у меня люди свежие. Ночные смены от заката до третьих петухов мы возьмём на себя, а днём пускай ваши стоят.
Предложение звучало разумно, и любой хозяин уезда сказал бы спасибо, но через девять дней комиссия раскроет протокол и прочтёт, чьими руками держали берег в самые тяжёлые часы. Ночью у воды всегда хуже, ночью прорыв и случается.
— Нет, Евсей Тарасов, так не пойдёт, — сказал я твёрдо. — Служба закреплена за нашим родом, поэтому ночь остаётся наша.
— Как прикажете, наше дело стоять где велено, — согласился старшой без спора и уже повернулся к своим, когда с лесной дороги донёсся мягкий перестук копыт.
Из речного тумана на опушку выехали двое верховых: рослый стремянной придержал лошадь у крайних сосен, а передний всадник на крупном гнедом гунтере направил коня к коновязи между лагерями. Тёмный дорожный плащ по подолу взял апрельской глины, а знакомое дыхание с добродушным присвистом, как у большого самовара на второй трубе, послышалось раньше, чем князь Аркадий Вышатин грузно спешился на траву.
Подходить ко мне сразу он не стал — сперва неторопливо, не снимая перчаток, проверил собственный лагерь. Тронул натяжку верёвки на колу полога, заглянул в котёл, осмотрел сложенные окованные рогатины и вполголоса спросил у вытянувшегося Евсея Тарасова, привезли ли с подводой сухой берёзовый валежник, чтобы не рубить без спросу ладомирский лес. Убедившись, что хозяйство стоит исправно, сосед приподнял картуз в сторону Кондрата Ильича и неспешно вышел на серую полосу между двумя кострами.
— Доброго утра, князь Михаил, — произнёс Аркадий Вышатин приветливо, переводя дыхание после седла. — Рано же вы на берегу, ещё заря не занялась. Впрочем, в восемнадцать лет я и сам спал через ночь, это к пятидесяти годам сырость гонит лично проверять, доехали ли котёл с рогатинами и ровно ли встали люди.
— Доброго утра, ваше сиятельство, — ответил я спокойно, останавливаясь посреди мокрой луговины между нашей ямой и его высоким огнём. — Основательно ставите дело: сами спозаранку одиннадцать вёрст верхом отмерили ради одного десятка.
— Хозяйство без хозяйского глаза за неделю распускается, юноша, вы это по своей кухне знаете, — охотно согласился Вышатин, опираясь перчатками на хлыст. — Заодно проверил, чтобы мои стояли смирно и старшому вашему поперёк дороги не лезли. Копию прошения Евсей вам уже показывал?
— Показывал, я оценил работу, — сказал я, глядя прямо в его светлые глаза. — Стряпчему вашему впору в столице служить: дал брату шесть минут тишины, сам отсоветовал спешить и спрятал главный гвоздь не в третьем пункте, куда смотрит офицер, а во втором. Только с костром у вас промашка вышла, князь: открытый огонь на воду светит, а цепные кобели наших собак от берега сбили.
Вышатин выслушал без тени раздражения и чуть склонил седеющую голову. Обернувшись вполоборота к своему биваку, он тут же окликнул старшого:
— Слыхал, Евсей? В чужом лесу старых охотников слушают: к вечеру выроешь под костёр яму в локоть, как у Кондрата Ильича, чтобы на воду ни искры не ложилось. Мне тут привада для водяной нечисти не нужна, мне люди целые нужны. А собак с цепи спускать порядок не велит, взыщите уж милостиво — чужих мужиков покусают.
Распорядившись без малейшей суеты, сосед снова повернулся ко мне лицом. В голосе его легла та будничная, спокойная рассудительность, с какой пятнадцатого дня он раскладывал листы на нашей скатерти.
— Зря вы ищете тут коварство, князь Михаил, — проговорил Вышатин негромко, только для нас двоих. — Пятнадцатого числа матушка ваша отказалась от общего сговора — её право, я поклонился и уехал. С братом вашим мы говорили языком цифр, какой военному человеку внятен: за лугом сорок живых дворов, позавчера тварь вышла днём, и у наследника хватило трезвости не укладывать последних мужиков на кромке ради гордости.
— И поэтому вы записали вторым пунктом, что ваш десяток роду Ладомирских ни в чём не подотчётен, — заметил я с сухой усмешкой.
— Казённым людям под чужую руку я становиться не велю, тут закон строгий, — развёл перчатками сосед, не повышая голоса ни на полтона. — Прятаться мне от вас незачем, скажу прямо. Десяток мой простоит на кромке до конца срока