Погасший очаг - Алекс Эвейкин
— Хорошо, к Броду съезжу после полудня, — сказал я, разжимая пальцы.
— Учись вывозить людей, а рубить и ездить по судам у нас есть кому, — бросил Саша через плечо и ушёл к дому.
Двадцать дней подряд урок кончался ненавистным «ещё раз»; сегодня этого слова не было. Я стоял посреди двора и слушал: сердце брата шло ровно, но держалось в моей карте на полшага дальше обычного — там, куда ушло под утро. Я списал это на рану в боку.
У ворот к концу урока встал Влас: дальше ворот он без спроса не заходил никогда, хотя наведывался к сыну через день. В руках охотник держал новое ясеневое древко, выглаженное скобелем так чисто, что дерево почти не пахло стружкой, с лёгкой гранью по комлю под левую ладонь, чтобы не крутилось.
— Принимайте, ваше сиятельство, сухой ясень трёхлетней выдержки, — сказал Влас степенно, подавая работу. — Наконечник ваш целый вчера с воды принесли, к обеду в кузне осадят намертво.
— Влас, я же вчера просил не возиться ради меня после боя, — заметил я с неловкостью, взвешивая древко.
— Так и я вчера сказал, что надо: у воды пустых слов не держат, — ответил Влас просто и глянул на людскую. — Дозвольте на четверть часа к малому зайти, и я обратно на берег.
Омыв руки у колодца, я зашёл в буфетную перехватить хлеба со взваром, и прямо у полки меня настиг Гаврила Ильич. Старый печник вытер седые от глины костяшки о фартук и грузно сел на мучной ларь.
— Отложите кружку, ваше сиятельство, разговор долгий вышел, — объявил Гаврила Ильич веско. — Под в большой печи я вчера домазал в четыре ладони; сохнуть ему теперь до тридцатого числа, и сушить надо живым огнём.
— Значит, сегодня и топим? — спросил я с готовностью.
— Ишь скорые какие — сразу бы беремя берёзы в чело сунуть! — проворчал старик сердито и поднял палец. — Топить — это когда полный жар, а жар я ей дам двадцать девятого, один раз и с оглядкой. До того в устье должен стоять малый огонь: полешка три сухих в час, не больше, шалашиком у порожка. Девять суток кряду, и днём и ночью, безотлучно.
— А если кто лишнее полено подбросит и жар поднимется? — уточнил я, прикидывая людей.
— А если больше, глина сверху возьмётся звонкой коркой, будто перепечённый каравай, а внизу останется мокрая, — объяснил Гаврила Ильич тоном, при котором не спорят. — На большом жару пар из-под корки весь под порвёт, а перекладывать заново мне до тридцатого не успеть.
— Ясно. А если под утро огонь просядет или погаснет?
— Тот же сказ: не просохнет подошва, и на жару её порвёт так же! — отрезал печник, хлопнув ладонью по колену. — У нас дорожка осталась в два с половиной полена, и глядеть за ней надо девять суток не мигая. Мои руки на крыше нужны — трубу пройти второй раз да заслонку притереть, — так что давайте человека, который сидеть умеет.
Я мысленно перебрал дом: Аникею семьдесят один год, подагра и вся служба; Аксинья при скотине и сыне; мать при бумагах; Стёпка носит рыбу и четверти часа на месте не усидит, а Софью я к этой печи не подпущу. Оставался я сам, но слова мастера про человека, умеющего сидеть, развернули меня к людской.
Прошка лежал у окна с девятого дня — мать всегда клала раненых к свету. Плечо заживало чисто, жила уцелела, пахать летом он не будет, и за двенадцать суток безделья семнадцатилетний парень умирал со скуки так, что это было слышно от порога. Увидев меня, он рванулся сесть, дёрнул плечом и зашипел.
— Сиди смирно, дело к тебе важное есть, — сказал я, присаживаясь на скамью. — Надо отсидеть девять суток в кухне на низком табурете перед большой печью. Класть по три поленца в час по бою часов, спать в смену с матерью и глядеть за малым огнём, чтобы не вырос и не сел.
Прошка уставился на меня, покраснел до ушей и явно ждал, где тут спрятана шутка.
— Помилуйте, ваше сиятельство, да разве это мужская работа — в тепле над тремя щепками сидеть, пока тятька с мужиками у воды рогатины держат! — выпалил он горячо, косясь на перевязь. — Вы меня из жалости пристроить решили, чтоб даром хлеб не ел?
— Было бы кого сажать из жалости, я бы сюда не пришёл, Прохор, — ответил я серьёзно. — Из всех работ в усадьбе эта сейчас самая нужная: порвёт свежий под к тридцатому — увезут княжну, и ни дом, ни берег мы не удержим. Рука у тебя одна рабочая, а глаза два; выдержишь девять суток не упустить огонь?
Плечи у парня под чистой рубахой расправились: на моих глазах человеку вернули место среди людей. Он прижал перевязь к груди, поднялся с тюфяка без стона и здоровой рукой снял с гвоздя полушубок.
— Хоть сейчас заступлю, ваше сиятельство, только покажите с мастером, какую ольху брать! — проговорил Прошка твёрдо, сияя глазами. — Не сомневайтесь, ни одно полено мимо счёта не уйдёт!
Аксинья молчала в дверях, чтобы не сбить сыновней гордости, а когда я вышел на крыльцо, скользнула следом и прижала край передника к губам.
— Спаси вас господь, Михаил Романович, что малого к делу позвали, — прошептала она горячо. — Он эти две недели ночами зубами в стенку скрипел, что отец за двоих