Погасший очаг - Алекс Эвейкин
Саша обошёл меня кругом, как обходят подводу перед дорогой, ухватил за плечо и крепко подёргал на себя, проверяя сборку корпуса.
— Стоишь, — не без удивления констатировал он и отпустил рубаху. — Уже не стыдно.
За три рассвета я выучил Сашину таблицу оценок наизусть. Молчание означало «плохо». Короткое «ещё раз» переводилось как «плохо, но не безнадёжно». Скупое «вот так» значило, что жить можно, а «уже не стыдно» лежало на самой вершине — выше начинался только устав.
— Раз не стыдно, значит, наконец берём саблю? — с надеждой уточнил я, разминая кисти.
— Значит, начинаешь ходить по двору.
— В каком смысле — ходить? Я вроде не ползком сюда добрался.
— В рабочей стойке: вперёд, назад, приставным вбок, — пояснил Саша, подбирая с колоды куртку. — Стоять на месте ты выучился. Теперь приучи ноги, чтобы стойка ходила вместе с тобой, а не оставалась там, где ты её поставил.
— А деревянная сабля?
— До сих пор сабле опереться было не на что, а теперь есть. Отходишь своё — потолкуем.
— Саша, но если в этом боковом шаге сразу разворачивать бедро и убрать лишний...
— Сто кругов вокруг колодца в полной стойке, — не оборачиваясь, бросил брат.
— Побойся бога, я ведь даже не договорил!
— Вот потому и сто кругов, а не двести! — отозвался он и зашагал к конюшне, чрезвычайно довольный собственной шуткой.
Я вздохнул и пошёл наматывать круги по мокрой траве. С первого утра я видел, где эту науку можно срезать вдвое — она была устроена как процессы в старых министерствах, где треть движений от дела, а две трети от предания. Но практика показала, что молчаливое повторение бережёт дыхание куда лучше споров.
— Двадцать семь? — с надеждой спросила с крыльца Софья, когда я нагнулся у колоды поднять куртку.
— Это не считается за стойку, птица, я просто за курткой потянулся.
— Очень даже считается, колени были согнуты и на землю ты не упал! — отрезала главная учётчица дома. Спорить с ревизией я не стал.
Утренний хлеб вышел почти ровным: малая плита по-прежнему косила жаром из-за трещины в чугунном настиле, но я трижды поворачивал противень, так что прихватило один угол, который я тут же с хрустом съел по праву пекаря. А после завтрака я отправился искать следы родового очага в старых бумагах.
Живые счета этого дома лежали наверху у матери на рабочем столе, а весь прошлый век пылился в каменной клети позади библиотеки. Вёл меня туда Аникей Прохорович — с ключами, зажжённой свечой и лицом человека, твёрдо рассчитывавшего умереть, не отпирая этой двери.
— Пыль там вековая, ваше сиятельство, не барское это дело — по сундукам кашлять, — с укоризной предупредил старик на пороге.
— Ничего, Аникей Прохорович, после утреннего репейника пылью меня не напугаешь. Светите ближе к полкам, начнём с дедовских лет.
Пыли в клети действительно хватало, как и связок в холстине, окованных коробов и сухого мышиного духа старой бумаги, одинакового в обоих мирах. Бумаги «Как разжечь родовой очаг» я, разумеется, не ждал — я искал хозяйственный след. За сорок лет работы я не раз заходил в старые конторы, где никто не помнил истоков заведённого порядка, и всякий раз разгадка лежала в накладных. Отчёту наврать можно, расходу — куда труднее.
Три часа мы разбирали связки прошлого века, и расход заговорил во весь голос. Амбарные книги читались как хроника другого дома: стол на шестьдесят приборов по будням, мука и живая рыба возами, дрова на кухню отдельной строкой, перекрывавшей нынешний годовой счёт усадьбы. Кухня в тех записях стояла посреди поместья как узловая станция, через которую шло всё — припас, смены, деньги, соседи. Дважды за год значилось, что чужие повара присланы в усадьбу «для науки», с оплатой прогона лошадей. А вот о самом даре и об огне в северной стене не нашлось ни единой буквы.
— Неужели про само дело нигде ни строчки не оставили, Аникей Прохорович? — спросил я, отряхивая серые ладони. — Чем растапливали, с какого боку подступались?
— Про то на бумагу не клали, ваше сиятельство, — без удивления ответил дворецкий, поправляя свечу. — Зачем чернила переводить, ежели старшие в роду и так знали?
— Все знали?
— Кому положено по крови, те и ведали, да только их давно на погосте отпели, — вздохнул старик. — И покойный князь в эту клеть заглядывать не любили — больно прежний счёт с нынешним не сходится.
Из полутьмы клети я спустился в кухню с двумя выводами: сто лет назад наш очаг был не красивой легендой, а рабочей основой всего дома, и письменной подсказки предки мне не оставили. Проверять оставалось руками.
В погребе на дне дубовой кадки плавал в рассоле только десяток мелкой солёной плотвы: я с утра замочил пару спинок в ключевой воде, но для настоящего пирога это была чистая тоска. И ровно в эту минуту от заднего крыльца потянуло рекой, а в дверях вырос Аникей Прохорович:
— Ваше сиятельство, там мальчонка деревенский с берега пришёл. Спрашивает, не примет ли кухня свежих окуней.
На нижней ступеньке сеней переминался белоголовый паренёк лет двенадцати: