Погасший очаг - Алекс Эвейкин
Она вскрыла сургуч костяным ножом и углубилась в лист. Читала долго — вдвое дольше, чем в письме было слов. Вчера вечером она отчитывала Софью за мокрые башмаки так, словно промокшие чулки грозят холерой. Сейчас лицо у неё сделалось гладким, почти безмятежным, и от этого спокойствия мне стало не по себе. Тогда я ещё не знал этого её свойства, а домашние знали твёрдо: чем страшнее беда, тем тише в доме княгиня.
Она отложила бумагу и приоткрыла дверь в коридор:
— Аникей Прохорович, позовите ко мне Александра. Пусть идёт с конюшни прямо сюда, не переодеваясь.
Саша пришёл через три минуты, пахнущий дёгтем, конским потом и сеном. Пробежал уведомление глазами и молча, словно оружие, сложил ременный недоуздок на подоконник. Мать достала из ящика толстую книгу в потёртой коже с ленточкой-закладкой.
— Слушайте оба, повторять не стану, — ровно начала она. — Закладная на усадьбу — семь тысяч серебром, держали её наследники покойного Терентьева. Сам он при жизни нас не тревожил, а наследники продали бумагу первыми. За хлебником Гордеевым тысяча девятьсот, за аптечным складом восемьсот сорок, остальное мелочь по четырём рукам. Всего с процентами к тридцатому числу с нас требуют одиннадцать тысяч четыреста рублей.
Саша выпрямился у окна во весь рост, принимая удар так же, как учил меня на рассвете, — на полном выдохе, только старый шрам на подбородке побелел.
— Почему я узнаю об этом от чужого вестового, матушка? — тихо спросил он. — Отец при тебе на крыльце сказал, что за дом и семью остаюсь отвечать я!
— Со мной отец перед отъездом говорил отдельно, Саша, — не повышая голоса, ответила мать. — На тебе были сестра, брат и служба у воды. Дом стоит, а денежный заклад шёл по моей статье.
— Шёл, да приплыл в купеческие руки! — глухо вспыхнул брат, шагнув к столу. — В таком случае надлежит сегодня же подать протест в уездный суд. Без согласия должника переуступка...
— Не трать гербовую бумагу, Саша, тут работал первоклассный стряпчий, — вмешался я, долистывая приложенный реестр передаточных надписей. — Я проверил каждую страницу: маклерские печати на месте, пошлины уплачены, право передачи без спроса вписано в старые заёмные письма. Опротестовывать в суде нечего.
Мать коротко глянула на меня — тем изучающим взглядом, каким провожала меня после карниза всякий раз, когда я говорил не по годам. Я перевернул реестр к началу и посмотрел на неё в упор:
— Меня другое смущает, матушка. Рожь у Гордеева и бинты со склада копились годами по сотне рублей — это видно. Но семь тысяч серебром под заклад всего поместья Терентьеву берут одним куском. Когда именно ты заложила усадьбу и на что ушла сразу такая прорва денег?
В комнате повисла сухая тишина, сквозь которую из гостиной донёсся ход напольных часов. Мать медленно опустила холодную ладонь на кожаный переплёт и захлопнула книгу прямо поверх раскрытого разворота.
— Бумага подписана тогда, когда без неё было не обойтись, Миша, — произнесла она, глядя мимо моего плеча на аптечный шкафчик. — Ни один рубль из дома даром не ушёл, а старые числа к тридцатому дню отношения не имеют. Думайте о том, что лежит перед вами.
Наши взгляды встретились на секунду. Десять минут назад меня отчитали за попытку придержать конверт под фартуком на полчаса — и тут же хозяйка дома спокойно заперла на замок тайну в семь тысяч рублей. Она видела, что я заметил. Я видел, что она видит. Оба промолчали.
— Я говорила с Гордеевым об отсрочке на Масленой, — глухо добавила мать, отвернувшись к окну. — Он кланялся и продлил на словах, а бумагу нашу, выходит, продал ещё в январе.
В первой жизни это называлось консолидацией долга: собрать чужие расписки в один кулак, чтобы кулак сделался железным. Я сам проворачивал такое дважды для поглощения и однажды для спасения партнёра; в шкуре должника разница между тем и другим почти не различалась. Утешало одно: куприяновской лавки, где старый приказчик помнил покойного деда и отпускал нам товар под слово, в сычёвском перечне не значилось вовсе — старик долг не продал.
— Выездную пару сведу на ярмарку в уезд, — решительно взялся за недоуздок Саша. — Сотни три выручим сразу, хоть проценты собьём.
— Лошадей отец сам выбирал за год до отъезда, их мы не тронем, — отрезала мать тоном, против которого устав был бессилен. — Про самого Сычёва я наведу справки к вечеру.
— Оставь мне до ночи всю пачку и свою книгу, матушка, — попросил я, собирая листы со сукна. — Хочу сверить всё по бумаге, а не по памяти.
Она посмотрела на меня как на страницу с несходящимся итогом, но книгу придвинула:
— Забирай, вечером вернёшь в руки. И ещё одно, Миша: ты варишь на весь дом, а сам ешь стоя у плиты — я вчера видела. Чтобы за ужином сегодня сидел за столом, как человек.
— Сяду как пришитый, — пообещал я и поволок кипу вниз: бумага в таком количестве тянет не легче дров.
К полудню я сварил простую ржаную затируху: муку перетирают в миске с ледяной водой в мелкую крупку и пускают в кипящий грибной отвар с томлёным луком. Погоды такая похлёбка не делает, но горячая и пахнет лесом на весь цоколь. Сдвигая чугун с конфорки, я обернулся к дворецкому у буфета:
— Аникей Прохорович, выручайте памятью. Купец второй гильдии Фаддей Кузьмич Сычёв — доводилось слышать про такого?
Старик сложил сухое полотенце вчетверо