Погасший очаг - Алекс Эвейкин
— Конюшню принимаю на себя целиком, — объявил Александр тоном, каким берут под команду крепость.
— Один справишься после утренних уроков? — спросил я.
— Лошади не люди, с ними договориться куда проще, — отрезал Саша, а когда Софья хмыкнула в тарелку, просиял и после обеда ушёл к денникам со скребницей совсем не несчастный: лошади были его давней страстью, и теперь любимая тема отвечала ему взаимностью, тыкаясь бархатной губой в плечо.
Коровник взяла на себя жена истопника, бельевой ключ забрала мать, а за мной без споров остались плита и хлеб. Софья весь день ходила за мной тенью из сеней в кладовую, непривычно молчаливая, и перед сумерками у лестницы я не вытерпел первым.
— Спрашивай уже, птица, не тяни душу, — сказал я, присаживаясь на нижнюю ступеньку.
Она остановилась напротив и посмотрела снизу вверх очень серьёзно.
— Миш, а люди сегодня из-за меня со двора ушли? — спросила она тихо. — Глаша вчера у корыта шепталась, будто раз комиссия меня записала, скоро весь дом из-за моего огня закроют.
— Глупости ваша Глаша болтала, оттого первой и сбежала, — ответил я твёрдо, щёлкнув её легонько по носу. — Ушли они из-за денег, Соня, им с осени не платили. А деньги — самая скучная вещь на свете, они кончаются сами безо всяких чудес.
Софья постояла в раздумье, укладывая ответ в своё отдельное место рядом с камешками, и вдруг лукаво прищурилась:
— Завтра утром я опять приду на крылечко считать! Ты сегодня падал куда лучше, чем вчера!
— Позвольте, вчера я на дворе вообще не падал, — удивился я.
— Падал, утром прямо с карниза в траву! — рассмеялась она уже со ступенек. — Сегодня вышло намного складнее!
Попробуй переспорь десятилетнюю логику. Вечером я вымыл кипятком старую липовую квашню и поставил свою первую ржаную опару: развёл тёплой водой живую кислую закваску со дна Марфиной махотки, всыпал просеянной ржаной муки и вымешал веселкой до густой, душистой хлебной шапки. Первой на свет лампы с вечерним подойником заглянула раскрасневшаяся жена истопника, пахнущая парным молоком и сеном.
— Батюшки-светы, Михаил Романович, неужто вы сами и хлебы на ночь творить взялись! — всплеснула она свободной рукой, ставя подойник на лавку. — У меня Пеструха без Авдотьиного голоса час целый брыкалась, насилу подоила окаянную, а тут в кухне тёплым хлебным духом ровно перед праздником тянет! Вы только квашенку поближе к тёплому боку плиты придвиньте, липовая посудина старая, тепло любит!
— Спасибо за науку, сейчас под тулуп у самого кирпича пристрою, — отозвался я, сдвигая кадку к теплу, а с ларя тут же свесила нос прибежавшая проверить хозяйство Софья:
— Ой, а чего она там внутри пыхтит и пузыри пускает, будто живая? — прошептала она, заглядывая под рушник. — Миш, чур завтра утром самая зажаристая верхняя горбушка с солью — моя!
— Главному счетоводу двора первая горбушка положена по штату, а теперь марш умываться и спать, — скомандовал я.
Когда обе ушли наверх, в кухню медленно спустился с ключами Аникей Прохорович — гасить и запирать на ночь. Несколько секунд он молча смотрел на укутанную квашню и мои белые от ржаной муки запястья.
— Сколько нас теперь в доме осталось, Аникей Прохорович? — спросил я, ополаскивая веселку.
Старик ответил не сразу — такие цифры он выдерживал, как выдерживают паузу у свежей ограды.
— В людской шестеро осталось, ваше сиятельство, а со мной считать — семеро будет, — произнёс он глухо.
Вчера вечером было «тринадцать, со мной четырнадцать», и обе цифры врезались в память намертво, как выручка худшего года: вчера я варил на восемнадцать ртов, завтра буду печь хлеб на одиннадцать — и один подоконник. Лампу внизу я вызвался погасить сам, чтобы старику меньше мерить ступенек; Аникей пожелал спокойной ночи и пошёл наверх медленно, а ключи на его кольце звякали реже обычного, будто тоже экономили.
Наверх я поднимался в темноте по чужой памяти, и на парадной лестнице нога сама перешагнула третью ступеньку сверху, ту, что скрипит. Саднил ушибленный локоть, ныло плечо, а глубже лежала ровная, сытая усталость во всё тело. В прошлой жизни я засыпал вычитанием: чего не успел, кого упустил, чей номер опять не набрал. А тут лежал в остывающем доме, где за полдня ушло семеро и рассчитывались дедовским серебром, и складывал завтрашнее утро: затемно — двор и Сашино «ещё раз», Софья со счётом на ступеньке, подошедшая к рассвету опара. Дней оставалось двадцать девять, людей — семеро на всю усадьбу, а мне впервые за долгое время хотелось проснуться.
Уснул я на середине списка: первый раз за обе жизни список завтрашних дел меня не будил, а укладывал.
Глава 5. Бумага
«Долгом почитаю уведомить Ваши Сиятельства, что заёмные письма, торговые счета и закладная крепость на имение Ладомирское, со всеми законными к ним передаточными надписями, состоят отныне во владении купца второй гильдии Фаддея Кузьмича Сычёва; вследствие чего платежи, по означенным обязательствам причитающиеся, надлежит обращать к поверенному его; а буде полного расчёта к тридцатому числу сего месяца не воспоследует, помянутый купец предоставляет себе поступить, как закон дозволяет».
Эту бумагу я к ночи знал наизусть, до последней точки с запятой. Могу и сейчас прочесть с любого места: разбудите среди зимы и проверьте. Обратите внимание на аккуратное