Мертвая тишина. Том 3 - Денис Старый

Гусь замолчал. Видимо, понял, что несколько увлёкся, что выдал больше, чем планировал, что эмоции взяли верх над осторожностью. Да и глаза его стали наливаться влагой — непрошеной, предательской, той, что выдаёт настоящую боль, когда слова уже не могут её скрыть. По всей видимости, один из командиров Комитета спасения был не из тех, кто готов свои эмоции показывать перед другими, особенно перед чужими, непроверенными людьми. Слабость в этом новом мире была роскошью, которую мало кто мог себе позволить. Он замолчал, отвернулся и начал успокаиваться, загоняя боль обратно, туда, где она никому не видна.

— Ясно, что жить спокойно у нас никак не получится, — уже говорил я, нарушая тягостное молчание, возвращая разговор в практическое русло.

— Но я уверен, что такая жесть сейчас везде. Не только у нас, не только здесь. По всей стране, по всему миру, скорее всего.

— Я обвёл взглядом собравшихся.

— Поэтому нам нужно становиться сильными. Иначе те, кто укрепится в городе, в конечном итоге придут за нами. Просто вопрос времени. А идти куда-то в другие города или посёлки — это либо отсрочить своё падение, либо наткнуться на других, уже закрепившихся, уже сильных. Там может быть ещё хуже.

— Я посмотрел на Чёрных.

— Чёрных, ты там начинал что-то про беспилотники. О том, что склад ремонтники не тронули.

Он кивнул, выпрямился, словно ждал этого вопроса.

— Я жду от вас идей и от тебя тоже, — продолжил я, оглядывая всех.

— Кроме той, которая уже висит в воздухе. Ну, может, есть и другие мнения? Предложения?

Молчание. По всей видимости, какая именно идея висит в воздухе, понимали не все. Может, только Седой, который чуть прищурился и усмехнулся — мол, понял, к чему клоню. Остальные ждали, когда я озвучу.

— Склад, — коротко сказал Черных.

— Он. Ты понял, где наш шанс, — кивнул я.

Так что через некоторое время, усмехнувшись про себя — потому что план был дерзким, граничащим с безумием, но других вариантов не просматривалось, — я озвучил:

— Ночью нужно взять тот самый склад с теми самыми беспилотниками. Проникнуть, забрать всё, что сможем унести, и уйти. А потом подготовиться к возможному бою с ремонтниками, зеками, военными, или наемниками… кто они там.

— Я сделал паузу, давая словам осесть.

— Я так понимаю, что среди вас есть те, кто умеет работать с этими ударными птичками? Да и я сам осваиваю, изучаю управление, тактику применения. Так вот, если штук десять этих самых беспилотников мы обрушим на тех, кто хочет сделать нас врагами, а потом просто забросим им предложение переговоров — думаю, и тон будет дипломатическим, и уважительным, и предмет разговора сложится куда как более правильным. Они поймут, что мы не лёгкая добыча. Что цена нападения слишком высока.

— Опять лезть к этим тварям? — Штурм первым высказал скепсис, и голос его прозвучал устало, почти обречённо. — Да ещё ночью? У нас всего два ПНВ, прибора ночного видения. Как без них мы будем справляться в темноте? Мы же слепые будем, а они — нет. Они слышат, не видят.

Это было хорошо, что он хотя бы не бравировал, не делал вид, что всё легко и просто, а в целом отдавал себе отчёт во всех тех рисках, с которыми придётся встретиться. Честность в оценке опасности — это первый шаг к выживанию. Вот только одни молчуны другим молчунам рознь. И это я знал точно.

— Мы туда даже не сунемся, если поймём, что молчуны снова организованы, что где-то поблизости находится Альфа, который их контролирует и направляет, — ответил я твёрдо. — Только после того, как станет понятно, что мы имеем дело с теми самыми безмозглыми тварями, какими они были до появления у них вожака, только тогда мы и будем решаться на такую дерзость. Причём первоначально предлагаю огнестрел вообще не использовать, пусть и взять, конечно, с собой. Только холодное оружие и тишина. Мертвая тишина.

— Чего? — Гусь рассмеялся, и смех его прозвучал недоверчиво, почти издевательски. — Камнями, что ли, бить собрался? Или палками?

Мне даже стало обидно, что он посчитал меня настолько некомпетентным, что я действительно собираюсь лишь с голыми руками идти на не знающих жалости, да и боли не ведающих, убивающихся только лишь если хоть как-то задеть мозг или сердце, тварей. Я не самоубийца. И людей своих на верную смерть не поведу.

— Начнем с того, что есть и тесаки, дубины… Арбалеты, — коротко ответил я, и Гусь замолчал, усмехнувшись уже по-другому — с уважением. — У нас есть арбалеты. И они относительно бесшумные, мощные, с достаточной убойной силой, чтобы пробить череп или грудную клетку. Плюс холодное оружие на случай ближнего контакта. Огнестрел — только в самом крайнем случае, если всё пойдёт не по плану. Потому что выстрел — это сигнал. Для всех. И для молчунов, и для ремонтников.

— Сомнительно, — продолжал выражать скепсис Гусь.

— Ну, во-первых, ты ещё не видел в деле нашего Рыцаря и Борца, — сказал я, и в голосе моём появились нотки гордости, которые сложно было скрыть. — Они в паре творят такое, что я думаю, даже ты, сколько-то времени прослуживший в войсках и явно ведь побывавший на войне, представить себе не можешь. Это надо видеть.

Мужики эти, которые были моими — ну, кроме Чёрных, который тоже не видел, как Рыцарь и Борец работают в связке, — переглянулись и усмехнулись. Они-то знали. Видели не раз. Когда эти двое становятся плечом к плечу — один со своим огромным мечом неопределённого, почти фэнтезийного типа, двуручным, тяжёлым, способным разрубить человека пополам одним ударом, а другой с неизменной дубиной, которая если раньше была просто с гвоздями, то теперь уже ощетинилась приличными острыми шипами — те и голову пробивают более решительно, и не застревают внутри черепа, легко выдёргиваются, — когда они вдвоём входят в бой, это зрелище не для слабонервных. Борец был счастлив, получив такое оружие от наших ремесленников. Наверное, как маленькая девочка, никогда до этого не видевшая ни одной куклы и вдруг получившая целый набор кукол Барби и ещё игрушечный дом к ним в придачу. Вот такое же детское,