Бывает и хуже? Том 12 - Игорь Алмазов
— Возможно, у нас будет второй магазин, — сказал я. — Но это пока не точно. Работайте, большие ухи.
После лавки я отправился к бабе Дуне в гости. Обсудить новости, попросить совета по новому сбору.
Она как обычно налила чай, села напротив меня.
— Варька гуляет снова, — усмехнулась баба Дуня. — Эх, молодость. Может, и прабабкой стану на старости лет. А у тебя, я вижу, совсем туго стало с силой твоей.
Я кивнул.
— Тратишь силу свою понапрасну, а пополняешь её мало. Травы эти совсем по чуть-чуть силу возвращают.
Сегодня мне похожую мысль говорила и Марья Ильинична, только использовала сравнение с колодцем. Забавно.
— Сила не вернётся, пока не решишь, зачем она тебе. Пока ты сам не знаешь, для чего она, она у тебя и течёт мимо, — добавила баба Дуня.
Я помолчал. Это надо обдумать.
— Спасибо, баба Дуня, — улыбнулся я.
— Не за что, — махнула она рукой. — Помоги-ка лучше дров наколоть, а то не хочу Егора звать.
Я помог бабе Дуне по хозяйству, совсем как в старые добрые времена, и отправился домой.
Вечером после ужина мы с Лилей немного решили прогуляться. И я показал ей тот самый дом.
Лиля молчала секунд десять, потом стала внимательно его изучать.
— Окна на юг, — сказала она. — Вот эти два. Тут утром будет светло. А там кухня, видишь, труба и вытяжка. Саша, а там сирень или что?
— Не знаю.
— А фундамент высокий, это хорошо. — Она обернулась. — Ты уже узнавал цену?
— Шарфиков смотрел, ему дорого. Но для нас это значения не имеет, если тебе понравится — я всё решу. Но я ещё сомневаюсь.
— Почему?
Я перечислил. Крышу, которую придётся смотреть. Отопление, которое непонятно какое. Участок, который надо обрабатывать, а не любоваться. Счётчики, соседей, снег зимой. И самое главное — время, которого у меня нет ни минуты.
— У меня две должности, — сказал я. — Завод, лавка, Школа здоровья, администрация.
Лиля выслушала это всё до конца, внимательно.
— Саша, — сказала она. — Ты вот сейчас минуту рассказывал, почему нельзя дом покупать. А сам смотришь на него как на свой уже.
Крыть было нечем.
— Возьму контакты у Чердака, — улыбнулся я. — Но ещё подумаем.
Мы пошли обратно. Похоже, всё-таки будем брать этот дом. Слишком я в него влюбился.
В четверг мне позвонил Кречетов, и сказал, что мне надо ехать в минздрав. В одиннадцать, на беседу.
— Одному? — спросил я.
— Приглашают вас.
— Тогда я возьму с собой Михаила Борисовича.
Пауза в трубке была выразительной.
— Адвоката? — уточнил Кречетов.
— Юриста, — сказал я. — Он мой знакомый. Я на беседу еду по своей должности, а не по своей воле, и хочу, чтобы рядом сидел человек, который умеет читать бумаги.
— Александр Александрович, вы понимаете, как это выглядит?
— Понимаю, — сказал я. — Я выгляжу человеком, который относится к процедуре серьёзно. Хуже, если я приеду один и буду импровизировать.
Михаил Борисович согласился легко, он уже правда привык быть моим личным адвокатом.
В министерстве нас приняли на удивление вежливо. Небольшой кабинет, трое людей.
— Александр Александрович, — начала женщина. — Ситуация резонансная. Есть обращение, и мы его читали.
— Я его тоже читал.
— Скажу вам сразу, чтобы не тратить время: обращение слабое, — она чуть улыбнулась. — Юридически. Там много слов и мало фактов.
— Тем более непонятно, зачем беседа.
— Затем, что за обращением стоит предприятие, которое даёт району рабочие места и налоги, а также выразило желание участвовать в ремонте детского сада, — сказала она. — И затем, что был звонок. Нам не нужен конфликт с инвестором. Нам нужно, чтобы вы нашли компромисс.
— Уточните, что вы вкладываете в это слово, — сказал я.
Она посмотрела на сидящего рядом мужчину. Он кашлянул.
— Три вещи, — сказал он. — Не выносить историю за пределы района. Никаких публикаций, никаких обращений в надзорные органы через нашу голову. Дать предприятию возможность устранить нарушения самостоятельно, своими силами и без акта. Скорректировать формулировки вашей служебной записки. Убрать оценочные суждения.
— По первому пункту соглашаюсь. Я не собираюсь ничего никуда выносить. По второму соглашаюсь с оговоркой. Пусть устраняют сами, я даже помогу. Оговорка одна, срок. Устранение до конца следующей недели, письменное подтверждение от них ко мне.
— Разумно, — сказала женщина.
— По третьему пункту я скажу нет.
— Александр Александрович…
— Давайте по существу, — сказал я. — Служебная записка зарегистрирована в журнале входящей документации нашего учреждения. Я не могу её «скорректировать», я могу только написать новую с другой датой. И тогда у вас будет два документа. Скажите, как это будет выглядеть при служебной проверке? И оценочных суждений в записке нет. Мне убирать нечего.
— Позволите, — мягко вступил Михаил Борисович. — Обратите внимание на хронологию. Все документы Александра Александровича зарегистрированы до поступления обращения. То есть его действия не могут быть реакцией на жалобу. И если проверка будет исследовать вопрос всерьёз, а не формально, то вопрос «почему обращение появилось именно после акта изъятия» встанет сам.
Повисла пауза.
— Мы это учтём, — сказала женщина.
— Я не спорю о препарате, — продолжил я. — Пусть его продают в киоске, в магазине, в аптеке — это не моё дело. Но он выдавался людям через здравпункт, из шкафа с медикаментами, руками медработника, и потому воспринимался как назначение врача. Вот и всё, что есть в моей записке. Уберите здравпункт из этой цепочки, и у меня к заводу останется ноль вопросов. Я это и в понедельник им сказал.
Третий мужчина, всё это время молчавший, наконец повернулся от окна.
— До пятницы ничего не предпринимайте, — сказал он.
Ну разумеется.
— Не буду, — сказал я. — Мне и предпринимать нечего.
На этом беседа кончилась. Ни выговора, ни поддержки. Просто область отложила решение до подписания соглашения.
Обратно ехали молча, думая каждый о своём.
Через полчаса мне внезапно позвонил Мельников, заведующий здравпунктом.
— Слушаю.
— Александр Александрович, — проговорил он. — Приезжайте. Прямо сейчас, пожалуйста.
— Мне до пятницы нельзя на завод. Официально.
— Я знаю, — сказал Мельников. — Но приезжайте!
— Что случилось?
— Тут… случилось кое-что нехорошее. Не телефонный разговор!