Бывает и хуже? Том 12 - Игорь Алмазов

— Смотрю, что он сделал с диетой и не пропускал ли диуретик, — ответила она. — Дальше временно увеличиваю дозу петлевого, контроль веса ежедневно. Калий, натрий, креатинин обязательно, потому что я его сейчас буду сушить. Смотрю, нет ли провокатора: анемия, инфекция, тахисистолия, НПВС кто-нибудь назначил от спины.

— Хорошо. А если у него при этом давление девяносто на шестьдесят?

— Тогда осторожнее с наращиванием и думаю, что урезать первым. И, наверное, это уже разговор про госпитализацию, а не про амбулаторную коррекцию.

— Твой самый сложный пациент за месяц?

Она рассказала. Подробно, минуты три, с цифрами, и на середине я перестал слушать содержание. Я слушал, как она говорит. Говорила она как врач.

— Вот, — сказал я, когда она закончила.

— Что вот?

— Вот это и поедет на конференцию, — сказал я. — Твои знания, опыт. Не твои волосы. Стиль на знания не влияет. Единственная категория людей, которая будет судить тебя по кольцу в брови и после этих тридцати секунд, это люди, которым нечего сказать по делу. Такие есть везде, и на таких ты и сама привыкла не обращать внимания. А остальным будет интереснее послушать доклады, а не твой вид.

— А если это будет профессор?

— Тем интереснее. Задай ему вопрос по его же докладу, только по делу, а не для красоты. После хорошего вопроса твои волосы станут его любимым цветом.

Алиса фыркнула.

— И одно условие, — добавил я. — Едешь за счёт больницы, значит, привезёшь пользу на всех. Так что по возвращении с тебя доклад.

— Спасибо, — Алиса даже в ладоши хлопнула. — Всё сделаю!

Она убежала, забыв закрыть дверь. Через три секунды вернулась, закрыла и сказала «спасибо» ещё раз.

Хорошая девушка, в кардиологии разбирается отлично. Пора и Саратову показать, что её волосы тут ни при чём.

После Алисы я вызвал к себе Лену.

— Лена, садись. Разговор рабочий, не страшный.

— Про Дегтярёва, — сказала она.

— Про него, — кивнул я. — Сначала главное. Ты лучшая медсестра, которая есть в поликлинике. Это факт, и я его повторю кому угодно. Теперь границы. При пациенте в кабинете врач один. Даже если врач говорит глупость. Даже если он говорит опасную глупость. Пациент должен видеть разграничение.

— Я и сказала ему наедине, — тут же ответила Лена. — Саш, ты же знаешь, я этику уважаю. Но Антон не знает людей. Он молодец, он читает, он старается. Но он вчера бабе Зое расписал схему на четыре препарата. Красиво расписал, всё правильно. А баба Зоя не купит четыре препарата. У неё пенсия кот наплакал.

Это был хороший аргумент.

— И что ты посоветовала?

— Оформить ей часть по льготе, она диабетик, — сказала Лена. — И вот он рассердился…

— Я понял, — кивнул я. — С ним я уже поговорил отдельно. Ты тоже ещё раз поговори. Объясни, что не хотела его как-то принижать. Он всё поймёт.

— Хорошо, — сказала Лена. — Всё сделаю.

— И договоримся о механизме, чтобы больше не гадать. Ошибка не срочная — молчишь до конца приёма и говоришь ему в коридоре. Ошибка жизнеугрожающая — говоришь немедленно, при всех. Не слушает — приходишь ко мне, и я гарантирую, что тебя услышат.

Лена кивнула и ушла. А ближе к пяти пришла Марья Ильинична. И поставила мне на стол пирог.

— Будем чай пить, — строго сказала она.

Совсем меня пирогами решила закормить! Я поставил чайник, спорить с пирогами — дело заведомо проигрышное.

— Спасибо вам за Аню, — сказала фтизиатр. — Девчонка хорошая. Честно говоря, даже не думала, что вы так быстро этот вопрос решите.

— Ерунда.

— Не ерунда, — она сурово сдвинула брови. — Вы хороший человек, Александр Александрович. Вот я про вас так и говорю всем. Строгий, но хороший.

Я промолчал. Похвалу я переношу примерно как чужой плач: и то и другое требует немедленно что-то ответить, а отвечать нечего.

— Знаете, я всё думаю про то, что скоро уходить. Силы заканчиваются не от работы, а от отсутствия их пополнения. Колодец не от того пустеет, что воду берут. Он пустеет, когда его чистить перестают. Я свой колодец чистила, и потому столько проработала. Но пора на покой уже. Анечку обучу, и отдыхать.

— Хорошее дело, — задумчиво кивнул я.

— Да, а ещё… — Марья Ильинична вдруг замерла и уставилась в окно широко распахнутыми глазами.

Я проследил её взгляд. За окном шёл верблюд.

Так, чего? Закрыл глаза, открыл. Да, за окном по улице Аткарска шёл верблюд. Двугорбый такой.

— Вы его тоже видите? — прошептала Марья Ильинична. — Или я сошла с ума?

Верблюд шёл по улице спокойно, вальяжно, не торопясь. Ну да, ничего удивительного.

Давно сам у себя не спрашивал… Но бывает ли и хуже?

— Марья Ильинична, — сказал я. — Отойдите от окна на два шага и посмотрите ещё раз.

Она послушно отошла и посмотрела.

— Всё ещё идёт, — сообщила она.

— Идёт, — согласился я.

Вообще-то это был хороший момент. Потому что зрительная галлюцинация у человека моей нагрузки — это разговор про очаговую симптоматику, про сосуды, про то, о чём я сам предпочёл бы не думать. А вот верблюд, которого видят двое, это уже не медицина, а… не знаю, что, но точно уже не медицина.

Ёлки-иголки, врач радуется верблюду. До чего дошёл!

— Пойдёмте, — сказала фтизиатр и решительно поставила чашку. — Если мы оба его видим, значит, он есть. А если он есть, то он чей-то.

Логика железная, и ведь не поспоришь.

Мы вышли на улицу. Возле поликлиники уже стояло человек тридцать. Из окон второго этажа смотрели все, кому не лень. Остроухова стояла на крыльце с телефоном и снимала.

— Галина Фёдоровна, — сказал я. — Вы что делаете?

— Фиксирую, — невозмутимо ответила она. — Александр Александрович, мне шестьдесят один год. Я в этом городе видела всё, но верблюда я не видела.

Верблюд между тем добрался до перекрёстка и остановился. Посмотрел на «Пятёрочку» с выражением глубокого разочарования. Да-да,