Теневой Капитал - Кирилл Геннадьевич Теслёнок
— Тебе понравилось, — Шамхат улыбнулась под платком. Это было видно по тому, как дрогнула ткань.
— Мне понравилось, что она не сдохла. С ней, возможно, было бы интересно подраться по-настоящему, — Эрранти небрежно махнула рукой. — Без всяких табличек. Может быть и не рассыпется после первых подач.
— Котёнок завёл себе бойцовую собачку, — Шамхат снова прикрыла глаза. — Как мило. А ты, Каруми? Ты-то что молчишь?
Каруми села напротив, на жёсткий стул с высокой спинкой. Расправила подол, разгладила складки ладонями, сложила руки на коленях. Каждое движение было ровным, неторопливым, выверенным, как запись в бухгалтерской книге.
— А что тут говорить, — она пожала плечами, и браслеты звякнули. — Обычный смертный клерк. Дрожит над каждой копейкой. Выставил счёт за хранение, взял расписку. Ничего примечательного. Торговаться не умеет, даже мыслит не иначе как по накладным.
— Не умеет? — переспросила Шамхат.
— Совершенно. Мелочный, суетливый. Просил золотой червонец сверху, представляешь? Червонец. Чисто как нищий подаяние у храма.
— И ты дала.
— Это были издержки. По регламенту.
Шамхат молчала. Затягивалась табаком и молчала. Зрачки её пульсировали ровно, но взгляд медленно сполз с лица Каруми на её шею. На рубин.
Рубин мигал. Два коротких, длинный, пауза. Два коротких, длинный. Совсем не тот ритм, что обычно.
Потом взгляд Шамхат опустился ниже, на руки сестры. Ноздри под платком чуть расширились.
— От тебя пахнет, — сказала она задумчиво.
— Мелом. Нас обстреляли, если ты не заметила.
— Мелом тоже. Но не только. — Шамхат потянула носом воздух ещё раз, медленно, со вкусом, как сомелье над бокалом. — Пластик. Дешёвый пластик кассового лотка. И рубли. Пересчитанные. Несколько раз пересчитанные, Каруми. Ты держала их в руках и пересчитывала.
— Я всегда пересчитываю.
— Ты провела там двадцать семь минут.
Каруми не шевельнулась. Совсем. Даже браслеты замолчали, будто их придержали.
— Ты засекала?
— Я всегда засекаю, когда кто-то навещает моего Котёнка. — Шамхат выпустила дым через платок, и он лёг на ковёр тяжёлым облаком. — Двадцать семь минут. Ты не тратишь двадцать семь минут на тех, у кого пустые карманы. Ты на банкира с Уолл-стрит тратишь четыре с половиной. Так что ты у него нашла? Вексель? Долг? Или… — голос её стал совсем шёлковым, — тебе понравилось, как он смотрит на твои весы?
Культист на ковре тихонько всхлипнул. Нить в воздухе дрогнула.
Эрранти тяжело встала, подошла к бару и взяла гранёный кубок. Налила водки из ледяного графина, бросила горсть льда. Лёд зашипел и вскипел, едва коснувшись стенок, нагретых её ладонью. Она выпила половину залпом, не поморщившись, и повернулась к Шамхат.
Дипломатию Эрранти ненавидела. Всю жизнь, все четыре тысячи лет. Но сейчас шла война, по карете только что шмаляли параболами, а Каруми, бухгалтерская зануда, вытащила её из-под интеграла.
Долг есть долг. Даже Каруми бы с этим согласилась.
— Остынь, Шамхат, — сказала она. — Парень чуть не испортил мне рукав. Точнее, его прикормленная девка. Больше там смотреть не на что, поверь. Сопляк в синей жилетке с бейджиком «Стажёр». Каруми просто выбила наше добро. Двадцать семь минут, потому что он каждую строчку в табличке перечитывал по три раза. Я чуть не уснула. Лучше затянись и заткнись.
— Как грубо.
— Как есть.
Шамхат долго смотрела на неё. Потом на Каруми. Эрранти стояла с кубком и думала совсем не о Денисе. Её куда больше волновала ее правая туфля. Та самая, которая слетела с ноги вместе с самой ногой, когда Сергунька кромсал её пластиковой катаной. И которая так и осталась у этого зелёного урода в клубе. Говорит, он повесил её над баром. Как трофей. Небось ещё и пьёт из неё по праздникам…
Бедро под швом зудело всё сильнее. И от этого хотелось кого-нибудь убить, а не обсуждать чужие интрижки.
Шамхат медленно выдохнула.
— Ладно, — промурлыкала она, и плечи её снова расслабились. — Ладно. Не хотите, не рассказывайте. Мне и так всё понятно.
— Что тебе понятно? — Каруми чуть сузила глаза.
— Что Котёнок цел, и вы его не сломали. Остальное меня мало волнует. — Шамхат сделала глубокую затяжку, прикрыла глаза и снова подхватила иглу. Культист благодарно задрожал. — Пусть шипит. Котятам положено шипеть. Я сама к нему схожу, когда снимут осаду. Соскучилась по его испуганным глазкам.
Игла вошла в кожу. Нить вспыхнула багровым. Где-то далеко кто-то схватился за грудь…
Каруми поднялась и разгладила платье. Партия, судя по всему, кончилась вничью, а ничья против Шамхат считалась у Сестёр почти победой. Она направилась к выходу из залы, к лестнице, где можно было наконец снять туфли и разложить таблички по графе «Расходы военного времени».
Эрранти, допивая водку, хмыкнула в кубок.
— Да уж, испуганные, — буркнула она. — Он скорее тебе чек за воздух выпишет. Каруми вон до сих пор под впечатлением от его жабки.
Это было сказано просто так, как говорят про чужую дурацкую привычку. Шпилька для сестры, не больше.
И Каруми, уже у самой арки, не оборачиваясь, с какой-то несвойственной ей задумчивой полуулыбкой, ответила. Не Эрранти даже, а скорее себе, своим цифрам и балансу, который почему-то не сходился в голове уже полчаса:
— Да, удивительно упрямая у него жабка. Считать умеет лучше половины наших сборщиков податей…
Нить свистнула.
Золотая нить в пальцах Шамхат натянулась так резко, что разрезала культисту кожу рядом со швом. Парень сдавленно пискнул, как придавленная мышь, и замер. Дёрнуться он не посмел. По боку потекла новая струйка крови.
Шамхат поворачивала голову медленно, очень медленно, будто шея у неё была на шарнире.
Глаза у неё больше не были жёлтыми. Они налились ядовитым багрянцем, густым, как перезрелая вишня, и зрачки расширились во всю радужку, сожрав её целиком.
— Что ты сейчас сказала? — голос остался мягким, но мягкость эта была как у бархатной перчатки, сжимающей кастет. — Ты посмела разглядывать его жабку? С каких это пор ты разглядываешь душу смертных мальчишек, Каруми?
Глава 2
Как первый налоговый штраф, только страшнее
ОСОБНЯК, КОТОРЫЙ СТЕРЛИ ИЗ КАДАСТРА
В зале потеплело. Сразу, рывком. Воздух загустел, налился запахом иланг-иланга и переспелого инжира, таким плотным, что его можно было резать ножом. Духи Шамхат стали едкими, режущими, сладость перешла в горечь.
Раненый культист на ковре заморгал, и у