Теневой Капитал - Кирилл Геннадьевич Теслёнок
Особняк встретил их тишиной и запахом гари.
Карета опустилась на гравийную дорожку боком, как пьяный голубь. Колесо проворачивалось с сухим скрежетом, и со спиц капала густая серая взвесь, похожая на застывшую известь. Чёрный лак по всему левому борту покрылся ожогами: длинными, ровными, дугообразными, будто кто-то полоснул раскалённым циркулем. Лошади не ржали (хотя они вообще никогда не ржали), из их пустых глазниц валил сизый дым, и пах он жжёным графитом, как точилка на последнем уроке.
Эрранти вылезла первой, ударилась головой о раму, выругалась по-аккадски и сплюнула на гравий. Слюна вышла с кровью, и кровь эта едва заметно светилась в темноте.
— Ещё один интеграл по борту, — прорычала она, глядя куда-то в сторону Промтеха, — и я вобью их деканат в земную кору на два этажа. С подвалом и гардеробом. И даже с этой их столовой, где компот из сухофруктов.
Каруми спустилась следом, придерживая подол. Бордовый шёлк был весь в меловой пыли, и она отряхивала его короткими, точными движениями, как отряхивают дорогое пальто после маршрутки. Лицо у неё оставалось фарфоровым, спокойным, только браслеты звенели не в такт. Сбивались. Один отставал, другой спешил. В пальцах она уже вертела глиняный черепок и царапала по нему ногтем.
— Амортизация кареты: три серебряка, — диктовала она сама себе. — Сбитый график поставок: ещё два. Лошадь, налобник, подвеска с моего колье… Я внесу этот обстрел в дебиторскую задолженность Промтеха. С пени в четыреста процентов.
— В четыреста?
— Годовых. Нет. Месячных.
— Вот это по-нашему, — одобрила Эрранти и подхватила ящик под мышку, как буханку хлеба.
Особняк в дачном массиве снаружи всё ещё притворялся элитным коттеджем за высоким забором, с камерами и туями. Но стоило переступить порог, и притворство кончалось. Дом перестроился под осаду: стены поднялись выше, раздались вширь, покрылись глазурованным кирпичом цвета индиго, точь-в-точь как на Воротах Иштар, с золотыми львами по фризу. Лепнину на потолках закрыли мешковиной, чтобы не посекло осколками. Окна заколотили досками, и поверх досок кто-то в спешке налепил астральные печати, местами криво. Местами вверх ногами.
Пахло сразу всем. Дорогими благовониями, которые жгли, чтобы перебить гарь. Застоявшимся розовым маслом. И керосином, дешёвым, палёным, с привкусом ацетона, потому что из-за эмбарго нормальное масло для ламп перестали возить, и слуги заправляли светильники тем, что нашли в соседнем садовом товариществе.
— Фу, — Каруми сморщила нос. — Пахнет как в ломбарде после пожара.
— Пахнет как дома, — буркнула Эрранти.
В большой зале, под люстрой в мешковине, сидела Шамхат.
Она устроилась на низком персидском пуфе, скинув туфли, и поджала под себя одну ногу. Платье сегодня было шёлковое, цвета зелёного яблока, и всё забрызгано сукровицей, как фартук мясника. Полупрозрачный платок на лице сбился чуть набок. Сквозь ткань виднелись губы, сжатые в тонкую хищную полоску.
Перед ней на ковре лежал культист. Молодой парень, с распоротым боком от рёбер до бедра. Рана была нехорошая, с меловым налётом по краям, будто плоть пытались стереть ластиком.
Парень не стонал. Он смотрел на Шамхат снизу вверх, и глаза у него были мутные и влажные. Счастливые, как у пса, которому чешут за ухом.
Шамхат шила.
Золотая нить выходила прямо из воздуха, из ниоткуда, тонкая, как волос. Игла протыкала кожу, нить пульсировала коротким багровым светом, и Шамхат тянула стежок, стягивая края раны.
Эрранти невольно поморщилась. Она знала, что значит этот багровый отсвет. Где-то сейчас, в ночной Москве, на скамейке у подъезда или в такси, у какого-то влюблённого дурака прихватило сердце.
Может, отпустит. А может, и нет.
Бедро Эрранти под швом отозвалось зудом. Тихим, назойливым, как комар в темноте. Эрранти переступила с ноги на ногу и с грохотом швырнула ящик на инкрустированный столик.
Столик жалобно крякнул.
— Аккуратнее, медведица, — промурлыкала Шамхат, не оборачиваясь. — Девятнадцатый век.
— Это рухлядь.
— Рухлядь стоит дороже тебя, — вставила Каруми, проходя мимо. — Я его страховала.
Эрранти сорвала крышку. Внутри лежали три позиции из Нижнего ящика. Жестяная банка смолистого табака «Полночь Вавилона», запечатанная сургучом. Флакон янтарного масла, тёплого, светящегося изнутри, как кусок застывшего заката. И свёрток.
Холщовый, грубый, перевязанный одной-единственной нитью. Размером с небольшую дыню.
Как только крышку сняли, свёрток начал морозить. По полированному дереву столика пополз иней, тонкий, узорчатый, папоротниковый. Он полз во все стороны сразу, но больше всего в сторону пуфа, туда, где на краю стола лежала рука Шамхат. Сестра отдёрнула пальцы и посмотрела на свёрток долгим взглядом.
Затем она щёлкнула пальцами. Двое слуг возникли из полумрака, мягко, бесшумно, с обожанием в глазах. Один взял банку с табаком, другой флакон с маслом. Оба потянулись было к свёртку и разом остановились, будто наткнулись на стекло. Постояли, переглянулись. И ушли, оставив его лежать в белом пятне инея.
— Даже эти боятся, — хмыкнула Эрранти. — А они ради тебя под поезд прыгнут.
— Они прыгнут, — согласилась Шамхат. — А это трогать не станут. Умные мальчики.
Она отложила иглу. Нить повисла в воздухе, чуть подрагивая, привязанная к недошитому боку культиста. Шамхат повернула голову, и её глаза, сегодня жёлтые, как спелая айва, остановились на сёстрах. Зрачки пульсировали. Тук-тук, тук-тук. В такт чужим сердцам.
— Табачок, — сказала она и протянула руку.
Слуга вернулся бегом и вложил банку ей в ладонь. Шамхат сорвала сургуч, поднесла открытую жестянку к лицу и вдохнула. Прямо через платок. Дым поднялся от табака сам, без огня, тёмный, смолистый, и вошёл в ткань, как в губку.
Шамхат прикрыла глаза. Плечи у неё опустились.
— Мой Котёнок, — протянула она, и голос стал густым, как мёд. — Мой Котёнок не испугался? Не описался в свои дешёвые джинсы, когда увидел тебя, Эрранти?
— Он мне счёт выставил, — Эрранти плюхнулась в кресло, и кресло поехало назад по паркету на полметра. — За хранение. Мне и счёт, можешь представить? Я его чуть кулаком не причесала.
— Чуть?
— Его девка влезла.
Шамхат открыла один глаз.
— Девка?
— Ну, эта, — Эрранти неопределённо махнула рукой. — Швабра. Овца Пастуха, которую он на баланс поставил, ты рассказывала.
— А… помню такую.
— Она мой кулак поймала, Шамхат. Вот так, ладошкой. У меня латекс светился, а она держит. Ты бы видела её глаза. Пустые, как у куклы, но там внутри что-то есть. Тяжёлое. Как будто