Год 1995-й. Русский Ренессанс - Александр Борисович Михайловский

— Слушаю вас, товарищ Сталин, — кивнул я, уже догадываясь, о чем пойдет разговор.

— Нас занимает вот это ваше Единство, — произнес советский вождь, с сосредоточенным видом набивая трубку. — У нас вы свои армии почти не применяли (воздушная поддержка не в счет), а вот брат нам рассказывал, как славно ваши Верные бились на фронте и орудовали в германском тылу. А потом вы его самого посвятили в Патроны. Почему только его?

— Не только его, — возразил я. — Патроном собственного Единства стал и товарищ Сталин из того мира, куда менять историю прилетел галактический крейсер «Полярный лис».

— Да, — хмыкнул советский вождь, пока откладывая набитую трубку, — товарищей Сталиных стало так много, что немудрено и запутаться. Но все же, скажите, почему только их, и более никого?

— Еще Патронами стали князь Александр Невский, французский король Генрих Наваррский и император Петр Второй, который на самом деле Первый, — пояснил я. — Чтобы пойти на такой шаг, нужно почувствовать единство со всем своим народом, а не только с правящим классом, как бы он ни назывался. А еще — осознать необходимость такого шага, ибо связь между Патроном и Верными является обоюдной и накладывает обязательство на обе стороны. Слова «братья и сестры» в устах Патрона — это не пустой звук. Чувства будущего Патрона в канун обретения этого статуса сродни чувствам будущего Верного, испытывающего неодолимое желание принести клятву, чтобы разделить цели и задачи Воинского Единства.

— Мы это знаем и, более того, чувствуем, — кивнул советский вождь. — При всем том, что уже сделано, есть ощущение какой-то пробуксовки или упирания в стену, когда приложенные усилия уже не приносят ожидаемого результата. Мой брат говорит, что, не получив опыт Патрона, не стоит замахиваться на построение коммунистического или даже просто справедливого социалистического общества.

— Слова «справедливое» и «социалистическое» — это синонимы, — сказал я. — Только вот справедливость бывает разной. Для одних это чтобы всем всего было поровну, для других — чтобы кому многое было дано, с того бы и спрашивалось по максимальной мерке. В справедливом обществе представители правящего класса не отрываются от народной массы и не воспаряют в эмпиреях, безразличные к нуждам и интересам простых смертных. Для социализма, зашедшего не туда, куда надо, это явление так же свойственно, как и для других политических формаций.

— Об этом мы тоже знаем, — буркнул товарищ Сталин. — Вы нам показывали и зенит этого явления, и тот момент, когда оно закончилось катастрофой. Не тех людей мы расстреляли или загнали в лагеря и не тех оставили при больших чинах и должностях. Впрочем, и это тоже не совсем верная постановка вопроса. Карьеристы и вредители не должны иметь возможность подобраться к власти и на пушечный выстрел, в то время, как правильных людей надо подбирать еще со школьной скамьи. Но только как понять, кто из шестнадцатилетних школьных выпускников вырастет нам достойной сменой, а кто будет жить только для себя и плевать на окружающих?

— Правильные люди стремятся на передний край, — пояснил я, — и неважно, что это будет — работа «на северах», должность батальонного командира в армии, горячий цех на производстве или опасные научные эксперименты. Неправильные люди, карьеристы и приспособленцы ищут себе совсем другой жизненной стези. Больше всего им нравятся роли говорунов на околополитические темы, не имеющих собственных убеждений, а потому чутко колеблющихся в русле мудрых указаний с самого верха. Им все равно, что делать, и безразлично, как. Дурацкие и прямо вредные указания, вроде изъятия личных коров у колхозников, они будут исполнять даже с большей охотой, чем что-то полезное и нужное, ведь, проявляя насилие и осуществляя принуждение, ощущают себя господами над быдлом, истинными небожителями, для которых не писаны человеческие законы. Предел мечты для таких деятелей — стать членом Политбюро или, на худой конец, председателем обкома, чтобы все решать и ни за что не отвечать. А потом глядь — а они уже жгут перед телекамерами партбилеты и клянутся в верности новому господину. Тьфу ты, мерзость!

— Насчет красных господ в наших рядах, вы, товарищ Серегин, совершенно правы, — кивнул советский вождь. — Такие перерожденцы в наших рядах — явление нетерпимое и очень опасное, но именно они в первую очередь стремятся на запах власти, и, дорвавшись до нее, тянут за собой других таких же. Сколько мы эту клоаку ни вычищаем, а дерьмо в ней все не заканчивается. И ваш Истинный Взгляд при этом помогает не особо: иной раз под него попадает такое, что хочется заспиртовать персонажа в баночке и поставить в музей в назидание будущим поколениям: кишечный паразит двуногий прямоходящий. Брат говорил, что, как только он стал Патроном, вся эта публика побежала уже не к нему, а от него, так как моральная атмосфера единства действует на таких деятелей как дихлофос на тараканов.

Я посмотрел на собеседника Истинным Взглядом и убедился, что к должности Патрона он вполне готов. Его братьям из миров с техногенными и вторичными порталами до такого еще далеко, ибо их заедает рутина взаимодействия с парными им Российскими Федерациями двадцать первого века, а товарищ Сталин из девятнадцатого года, Коба из шестнадцатого и Сосо из тысяча девятьсот шестого еще банально не созрели по возрасту и жизненному опыту.

— Да, к должности Патрона вы готовы, — озвучил я свой вывод, — хотя еще год назад, несмотря на радикальное омоложение, об этом не могло быть и речи. Поэтому назначайте время, и мы организуем вам Поиск в одной из долин мира Содома и Запечатление первых Верных. А дальше уже сами. Смогли перековать лапотную Россию в одну из двух сущих мировых сверхдержав, справитесь и с задачей построения собственного Единства и выходом к звездам.

— Вы совершенно правы, — согласился товарищ Сталин, — последний год для нас был очень интересным и поучительным. Одни проблемы у нас с вашей помощью будто рукой сняло, другие неожиданно повыскакивали, как поганки после дождя. Врагу бы не пожелал собственными глазами увидеть крах дела всей своей жизни и измельчавших до микроскопичности эпигонов. Семьдесят шестой год был для нас уроком, восемьдесят пятый поставил вопросы, не разрешимые обычным путем, девяносто первый привел в ужас, а девяносто четвертый укрепил во мнении, что прежним курсом дальше идти нельзя. Рано или поздно у неработающей теории случится претыкание с жизнью, и тогда все