Я - Красный сын - Николай Миронов

Тоже верно.

На лестничной площадке второго этажа мы свернули налево. Здесь людей было меньше, а двери заметно толще. И таблички рядом… Никаких громких названий. Только номера, шифры и короткие обозначения.

У одной двери Лебедев наконец остановился.

— Подожди здесь.

Он вошёл без стука. Я остался в коридоре. Дверь закрылась, но для меня это мало что меняло.

— Из Киева? — спросил незнакомый голос. Старше Лебедева, спокойнее.

— Да. Тот самый, Петров, — ответил Лебедев.

— Как он тебе? Не слишком зелёный?

— Молодой, но вроде с головой.

Короткая пауза. Шелест бумаги.

— Посмотрим, — сказал первый голос. — Нам здесь очередной Ландау ни к чему.

Через минуту дверь открылась.

— Заходи, — бросил Лебедев.

Кабинет был просторный, но без роскоши. Большой стол, карта на стене, несколько папок, пепельница, лампа под зелёным колпаком. У окна стоял невысокий сухой мужчина лет пятидесяти в тёмном костюме и без халата. Лицо я узнал сразу.

Александр Андреевич Расплетин.

Живой, настоящий, без журнальной пыли и без музейной рамки.

Я прислушался к его сердечному ритму. Это был мотор смертельно уставшего человека. Пульс был неровным, с заметной аритмией, выдававшей запредельные перегрузки.

Рентгеновский взгляд скользнул глубже. В легких темнели характерные пятна — многолетний стаж курильщика, а на столе пачка — «Герцеговины Флор». Сосуды головного мозга были спазмированы, вероятно от хронического недосыпания и постоянного ментального напряжения. Каждое его движение, каждый поворот головы скорее всего давались ему через боль в суставах.

Этой встречи уже было достаточно, чтобы понять, куда именно меня занесло. Буквально в самый нерв «Беркута», туда, где большая техника уже давно шла рука об руку с большой политикой. Именно здесь работал сын Лаврентия Берии, и сам Берия возвышался над всем сверху.

Можно даже сказать, что меня занесло в зону действия проснувшегося вулкана. От этого, признаюсь, я был взволнован.

Александр Андреевич не тянул с паузой.

— Иван Петрович?

— Так точно.

— Садитесь.

Я сел. Лебедев остался у двери.

Расплетин не листал досье напоказ и не играл в начальственную тишину. Он просто смотрел. Спокойно, внимательно, без всякой попытки подавить. И от этого было даже не по себе, а интересно.

— О вас у нас уже сложилось несколько мнений, — сказал он. — Часть из них восторженные… Это плохо. Часть подозрительные. С этим, как ни странно, уже лучше. Но я предпочитаю проверять сам.

— Разумный подход.

— Не нужно острить, юноша. Здесь это мало помогает.

— Учту.

Он подвинул ко мне папку, не раскрывая.

— В Киеве вы хорошо показали себя на лабораторной работе. На объекте — в полевых условиях. Это два разных качества. Но ни одно из них меня пока не устраивает полностью.

— Почему?

— Потому что лаборатория без системы бесполезна, а система без дисциплины разваливается. Нам нужны люди, у которых одно не мешает другому.

Это уже был разговор по делу.

— И что вы хотите проверить сейчас?

— Способны ли вы приносить пользу здесь, а не только производить впечатление внизу, где каждый второй рад любому нестандартному ответу.

Расплетин сел, открыл папку и вынул один лист.

— Задача у вас простая. Один из стендов сопровождения после прогрева начинает терять устойчивость по каналу. Не катастрофически. Но достаточно, чтобы при реальной нагрузке получить дрейф и ложную коррекцию. Люди спорят уже второй день. Одни грешат на лампы. Другие на питание. Третьи на монтаж и компоновку. Я хочу понять, куда первым посмотрели бы именно вы.

— На схему, и на монтаж, разумеется.

Уголки губ Расплетина дрогнули.

— Допустим...

Я кивнул, продолжив мысль:

— Если неисправность проявляется только после прогрева, значит смотреть надо не на то, что мёртвое и постоянное, а на то, что меняется по температуре. Контакт, тепловой уход узла, паразитная ёмкость, утечка по изоляции, поведение жгутов, экранировка, механика крепления. Без монтажной раскладки половина таких разговоров не имеет смысла.

Расплетин кивнул.

— Хорошо. Теперь пойдёмте.

*

Лаборатория располагалась этажом ниже. Большой зал, поделённый шкафами и стойками на несколько рабочих зон. У стены — стеллажи с приборами, у окон — столы с чертежами, ближе к центру — сам стенд. Не целый монстр, конечно, а испытательная часть, но и этого хватало, чтобы обычный институтский практикант просто стоял и молчал.

Трое инженеров, двое техников и один усталый старик в очках уже ждали у установки. По выражениям лиц было ясно: слух о моём прибытии прошёл впереди меня и никого особенно не обрадовал.

— Это Петров, — коротко сказал Расплетин. — Будет смотреть вместе с вами.

Крепкий мужчина лет сорока пяти, с жёстким подбородком и руками сборщика, а не кабинетника, окинул меня скептичным взглядом.

— Вместе с нами или вместо нас? — спросил он.

— Пока что вместе, — ответил Расплетин. — Соколов, включайте.

Соколов дёрнул плечом и кивнул технику.

Стенд ожил. Сначала тяжёлый гул питания. Потом ровнее зазвенели вентиляторы. На панели загорелись лампы. Где-то в глубине зашипела высоковольтная часть. Осциллограф дал первую линию. Следом — вторую.

Я молча наблюдал.

Пахло горячим лаком и пылью, которую не успели выжечь до конца. Чуть правее основной стойки тонко посвистывал трансформатор. В другом углу трещал плохо затянутый кожух. Но это было не то — слишком мелко. Настоящая проблема сидела глубже — в ритме работы. Слишком правильная картинка на холодную, а потом едва заметное смещение фазы, как будто кто-то очень аккуратно подталкивал систему в сторону и ждал, когда она сама дойдёт до ошибки.

— Сколько минут до ухода? — спросил я, быстро включившись в дело.

Соколов скривился.

— Восемь-десять. Иногда двенадцать. Если повезёт.

— Не выключайте. Дайте принципиальную и монтажную.

— Хм? — он явно хотел съязвить, но всё же протянул листы.

Я быстро пробежал глазами сначала принципиальную, потом раскладку. Этого уже хватило, чтобы насторожиться.

— Где у вас силовая часть относительно линии обратной связи? И как реально пущен жгут — по монтажу или…?

Старик в очках поднял голову первым.

— За перегородкой. А что до жгута — там уже смотрели. Ничего особенного… И питание смотрели. И лампы меняли.

— Жгут вскрывали?

— Нет. Только прозванивали.

Я кивнул.

— Тогда всё понятно.

Соколов усмехнулся без радости.

— Слишком быстро.

— Не слишком. Если на холодную всё в допуске, а после прогрева канал начинает ползти, значит проблема не в красивой теории, а